Океанская вода оказалась совсем другой. Не по температуре, не по солёности, а по ощущению. Она была плотнее, тяжелее, и тело в ней двигалось иначе, как будто среда сопротивлялась каждому гребку чуть настойчивее, чем привычное Чёрное море. Видимость стояла метров двенадцать, и в зеленоватом, насыщенном планктоном свете всё казалось немного нереальным, будто глядишь через бутылочное стекло.
Фрегат я увидел не сразу. Сначала показалось дно, песчаное, с крупной рябью от придонного течения, потом какие-то тёмные холмы, обросшие водорослями и губками. И только когда инструктор ткнул пальцем вниз, я понял, что нахожусь над кораблём. За два с половиной столетия на дне фрегат перестал быть кораблём и стал частью рельефа. Шпангоуты, обглоданные временем и древоточцами, торчали из песка, как рёбра огромного скелета. Обшивка давно сгнила, и от корпуса остались лишь нижние поясья, засыпанные илом и обросшие актиниями. Якорь, массивный, адмиралтейского типа, лежал в стороне от корпуса, вросший в дно по самую скобу. На нём сидел крупный конгер и смотрел на меня круглыми немигающими глазами, охраняя свою территорию с ленивым достоинством старого хозяина.
Я провёл ладонью по шпангоуту и почувствовал сквозь перчатку структуру дерева, мягкого, волокнистого, пропитанного морем до последней клетки. Много лет этот корабль нёс пушки, порох, людей. Выходил в штормы, стрелял по врагам, скрипел снастями на ветру. А теперь лежал на дне, неузнаваемый, безымянный, и единственным его экипажем были рыбы, крабы и морские черви.
Именно тогда, на тридцати пяти метрах Атлантики, над рёбрами мёртвого фрегата, я впервые ощутил то, что потом стало определяющим чувством моей жизни. Не страх, не восторг, а тихое, почти благоговейное осознание того, что под водой скрыта другая история. Не та, которую пишут в учебниках для масс, а та, которую море записало само, на своём языке, ржавчиной и обрастанием, тишиной и темнотой. И каждый затонувший корабль, каждый утопленный бункер, каждый замурованный грот есть страница этой книги, которую никто не прочёл.
С тех пор я нырял при каждой возможности. В Чёрном море, в Средиземном, а однажды даже на Мальдивах, куда меня вытащили друзья. Но тот первый океанский спуск, к призраку португальского фрегата, остался точкой отсчёта. Планкой, относительно которой я мерил все последующие погружения. Ничто пока не дотягивало.
— Красиво, — проговорила жена, глядя на воду.
— Красиво. — подтвердил я, возвращаясь из воспоминаний.
— А помнишь, ты рассказывал, что во время войны здесь шли бои? Прямо на этих скалах?
— Не совсем здесь. Восточнее, ближе к Севастополю. Но береговая оборона тянулась по всему южному берегу. Немцы, когда заняли Крым в сорок первом, понатыкали укреплений на каждом мысу. Доты, наблюдательные пункты, артиллерийские позиции.
— А потом?
— А потом пришли наши и всё это раскатали. Но кое-что осталось. Бетон живучая штука, он переживает и войну, и мир. На побережье до сих пор находят доты, полузасыпанные, заросшие кустарником. Местные используют их как погреба для вина. Или как мангальные площадки.
Аня улыбнулась.
— Мангал в немецком доте. Звучит как метафора.
— Звучит как Крым.
Она подобрала сумку, закинула на плечо, и мы продолжили спуск.
— Ты читал «Никудышные собаки» Халка Халгримссона? — спросила она вдруг.
Я перешагнул через корень и поправил лямку.
— Нет. Это кто?
— Исландский автор. Современный. Он пишет о рыбаках, которые ходят в море и каждый раз не знают, вернутся ли. И у него есть потрясающая фраза: «Море не враждебно и не дружелюбно, а оно просто не замечает тебя».
— Утешительно.
— Это не утешение. Это констатация. Мне кажется, дайвинг именно про это. Ты входишь в среду, которая тебя терпит, но не ждёт. И если ты об этом забудешь, то она тебя выплюнет. Или не выплюнет.