Из обрубка руки хлестала кровь. Не каплями, не струйкой, а пульсирующим фонтаном, который бил в такт сердцу, окрашивая воду в алый. Девушка посмотрела на то, что осталось от её левой руки, на обрывки мышц, на торчащую кость, на лоскуты кожи, и боль, настоящая, всепоглощающая боль, накрыла её с такой силой, что потемнело в глазах.
Но сознание не ушло. Яна осталась в реальности. В этой страшной, невыносимой реальности, где у неё больше не было левой руки, а в воде под ней кружили твари, которые хотели забрать остальное.
Не понятно как, возможно на адреналине, но она подалась вперёд, отыскав в себе силы. Рука взметнулась вновь вверх и мужчина обхватил её, крепко сжимая. Павел держал её за запястье, и теперь, когда мурена отпустила добычу, он смог подтянуть девушку к трапу.
Кира, опомнившись, вцепилась в его пояс, не давая соскользнуть. Даша, всё ещё стоявшая на четвереньках, подползла и схватила Яну за локоть. Втроём они выволокли её на палубу.
Девушка упала на спину, и кровь из её руки хлынула на тиковый настил, заливая дерево, смешиваясь с рвотными массами Сони, с морской водой, с потом. Лицо модели было белым, как неопрен, губы посинели, но глаза оставались открытыми. Она смотрела в небо и дышала, часто, мелко, как загнанный зверёк. А потом вдруг внезапно закричала, жутким, диким, нечеловеческим криком.
— Жгут! — рявкнул Павел. — Ремень, платок, что угодно. Быстро.
Эвелина Борисовна наконец вышла из оцепенения. Она сорвала с шеи шёлковый платок, тот самый, что служил ей аксессуаром, и бросила Павлу. Он поймал его на лету, перетянул Янину руку выше локтя, завязал узел и затянул так туго, что ткань впилась в кожу. Кровь перестала бить фонтаном, но продолжала сочиться, пропитывая платок насквозь.
— Капитан! — заорал Павел. — Крылов, мать твою!
Капитан, до этого момента находившийся в рубке и не видевший, что творится за бортом, выскочил на палубу, щурясь от солнца, и замер. Кровь. Везде кровь. Лужи на палубе, красные разводы на белом пластике, пропитанное алым полотенце, которое Даша прижимала к лицу, сама не помня, как оно оказалось у неё в руках. Девушка на спине, без руки. Две другие девушки, скорчившиеся у борта. Женщина в деловом костюме с лицом покойницы. И красное пятно на воде.
— Что здесь… — начал Крылов.
— Уводи! — рявкнул Павел. — Полный ход, к берегу! В воде! Там!
Капитан посмотрел на красное пятно, на белую тень, которая всё ещё кружила под поверхностью, и лицо его изменилось. Он не стал задавать вопросов. Через секунду он уже был в рубке, и двигатели взревели, набирая обороты. Яхта начала разворачиваться, задирая нос, и пошла к берегу на максимальной скорости.
Даша сидела у борта, обхватив колени руками. Её трясло. Она смотрела на свои пальцы, на сломанный ноготь, на ссадину на запястье, и не могла понять, почему она жива, а Маша нет. Она помнила удар в висок, когда Соня толкнула её, но не чувствовала ни злости, ни обиды. Только пустоту. Только холод, который шёл изнутри.
Сама же Соня стояла на коленях в двух шагах от неё. Она смотрела на свои руки и плакала. По лицу текли слёзы, размывая тушь, превращая её в чёрные дорожки, но плач был беззвучным. Только плечи вздрагивали раз за разом, без остановки.
Эвелина Борисовна сидела на шезлонге неестественно прямо, как манекен. Бокал с минеральной водой стоял у её ног. Она смотрела на Яну, лежавшую на палубе, на пол, залитый кровью, на девушек, которые ещё двадцать минут назад были её кошечками, а теперь стали кем-то другим. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Впервые за много лет.
Яна потеряла сознание. Дыхание стало редким, поверхностным, пульс на правой руке едва прощупывался. Павел сидел рядом и держал её за пальцы. Он смотрел на берег, который приближался мучительно медленно, и считал секунды. Чайки кружили над яхтой, крича что-то на своём птичьем языке, и солнце по-прежнему светило, равнодушное и яркое. На горизонте уже виднелся пляж, зонтики, лежаки, фигурки людей. Нормальный мир, который ничего не знал.
Павел достал телефон. Пальцы дрожали, и он дважды ошибся номером, прежде чем попасть на скорую. Когда оператор ответил, то он произнёс: