Кира наклонилась к уху.
— Яна. Яна, пожалуйста. Не уходи. Слышишь меня?
Ответа не было. Только хриплое, булькающее дыхание. Девушка прижалась щекой к её виску и почувствовала, как холодна Янина кожа. Холоднее воздуха, холоднее мокрых досок, холоднее всего, к чему она прикасалась сегодня. Девушка обняла Яну крепче, пытаясь согреть её своим телом, и закусила губу, чтобы не заплакать. Плакать нельзя. Если она заплачет, то не остановится, а ей нужно быть здесь, нужно держать Яну, нужно отгонять кальмаров, которые подползают всё ближе. Кира пнула ногой очередного, и он отлетел за борт, кувыркаясь в воздухе.
— Помнишь, ты говорила про Милан? — продолжала она шептать, не зная, слышит ли Яна, и не заботясь об этом. — Про то, что нельзя есть пасту после шести? Вот вернёмся, и ты мне расскажешь. Всё расскажешь. Про Милан, про Барселону, про того дизайнера. Я хочу знать. Слышишь? Я хочу знать все твои истории.
Янины пальцы дрогнули. Едва заметно, почти неразличимо, но Кира почувствовала это движение и сжала её руку в ответ.
Эвелина Борисовна закричала. Собственно, это был не крик даже, а высокий, вибрирующий вой, который вырвался из её горла. Когда первый кальмар коснулся её замшевой туфли. Она отшвырнула его ногой, потом второго, потом принялась бить каблуком по палубе, целясь в склизкие тела, и каждый удар сопровождался всхлипом. Её лицо, всегда чуть высокомерное, сейчас превратилось в лицо безумной старухи, красное, мокрое, с потёками туши. Очки в золотой оправе слетели и валялись у борта, раздавленные чьей-то ногой. Она забилась в угол между рубкой и леером, поджала ноги к груди и принялась раскачиваться, как маятник, бормоча что-то бессвязное о кошечках, о Сабурове, о том, что она никуда не поедет, ни за что, никогда.
Павел схватил багор, длинный алюминиевый шест с крюком на конце, и принялся сбрасывать кальмаров обратно в воду. Он работал молча, сжав зубы. Каждый удар был точен. Он целился в мантии, в студенистые тела, стараясь не повредить палубу, хотя какая теперь разница. Но тварей становилось только больше. Каждая волна приносила новую порцию.
Палуба превратилась в поле битвы. Фотограф работал багром, как копьём, сбрасывая кальмаров за борт одного за другим, но на место каждого сброшенного волна выносила двух новых. Их тела лопались под ударами, разбрызгивая чернила и внутренности. Чёрная жидкость смешивалась с кровью, с рвотой, с морской водой, и палуба стала скользкой, как каток. Павел поскользнулся, упал на одно колено, выпустил багор, поднялся, подобрал его и снова начал бить. Его руки онемели от ударов, плечи горели, а в груди стояла тяжесть, которая мешала дышать. Но он бил. Бил, потому что это было единственное действие, доступное ему в этот момент. Единственный способ не сойти с ума.
Один кальмар, крупнее остальных, сантиметров тридцать, присосался к его щиколотке. Павел почувствовал жгучую боль, как от ожога, и посмотрел вниз. Щупальца твари обвили его ногу, и каждая присоска оставляла на коже ярко-красный круг. Он ударил багром, промахнулся, ударил снова. Кальмар не отпускал. Тогда Павел нагнулся, схватил его голой рукой и оторвал от ноги рывком. Присоски отделились от кожи с влажным чмокающим звуком. Он швырнул тварь за борт и посмотрел на свою ногу. Дюжина круглых, воспалённых пятен покрывала щиколотку и голень. Они уже начали отекать.
Соня стояла у борта и не двигалась. Она смотрела, как очередная волна перехлёстывает через леер и отступает, оставляя на палубе извивающиеся серые тела. Смотрела на кровь, заливавшую доски, на Киру, прижимавшую Яну, на Эвелину Борисовну, которая бормотала в углу, на Дашу, застывшую у рубки, на Павла с багром, на капитана, склонившегося над кормой. Её грудная клетка вздымалась и опускалась короткими, частыми толчками. Пальцы с силой вцепились в поручень. Она перевела взгляд на берег. Триста метров. Зонтики, лежаки, люди. Полоска прибоя, белая пена на песке. Мальчик с надувным кругом. Нормальный мир, который ничего не знал и, кажется, не хотел знать.
Соня была хорошей пловчихой. В детстве она занималась плаванием четыре года, имела второй юношеский разряд и до сих пор могла проплыть четыреста метров кролем без остановки. Она знала это. Знала, что её тело сильное, тренированное, способное. Триста метров по спокойной воде, это четыре минуты, может быть, пять. Но вода не была спокойной. Волны шли короткие, злые, с белыми гребнями, и ветер бил в лицо. Плюс течение, которое сносило к скалам. Плюс кальмары. Плюс то, что плавало под кальмарами.