Фотограф стоял у борта и смотрел на воду. Там, где минуту назад была купальная платформа, теперь плескала кровавая каша. Доски платформы треснули от удара муреньего тела, и половина настила свисала вниз, как сломанное крыло. На уцелевшей части остались Сонины ногти. Три обломка, белых, с остатками розового лака, впившихся в дерево. Он смотрел на них и не мог отвести глаз.
Даша тоже видела. Она видела, как Соня лезла в воду, видела, как мурена поднялась из глубины, видела всё и не двинулась с места. Не закричала, не побежала к трапу, не попыталась удержать. Просто сидела и смотрела, как её коллегу утаскивают на смерть. И теперь это знание, знание о собственном бездействии, лежало в её груди, как камень, тяжёлый и острый, и она понимала, что этот камень останется с ней навсегда.
Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Целые, невредимые, с аккуратным маникюром. Она пошевелила ими, просто чтобы убедиться, что они работают. Работают. Сгибаются, разгибаются, сжимаются в кулак. У Яны таких пальцев на левой руке больше нет. У Киры нет пальцев на ноге. У Маши и Сони нет ничего. А у неё, Даши, всё на месте. Все десять пальцев, все двадцать суставов, все ногти, все линии на ладонях. Она жива и невредима. И от осознания этого ей стало так плохо, что она согнулась пополам и её вырвало, хотя рвать было нечем, желудок давно опустел, и наружу вышла только горькая, жёлтая желчь, обжёгшая горло.
Трёхметровая тварь утащила Соню. Девушка ушла под воду с открытым ртом, не успев даже вскрикнуть. Даша, скорчившаяся у рубки, видела её руки. Они мелькнули над поверхностью, белые, тонкие, с растопыренными пальцами. На запястье блеснула цепочка, подарок от какого-то спонсора. Руки дёрнулись раз, другой и исчезли. Вода сомкнулась над ними и стала неподвижной. Только красное облако расползалось в том месте, где только что была девушка.
Даша закрыла глаза. Слёз не было. Она просто сидела, прижавшись спиной к рубке, и слушала, как воет ветер, как бьют волны, как Эвелина Борисовна кричит в своём углу, как тяжело, с присвистом дышит Павел, как стонет Кира, приходя в сознание. Даша открыла глаза только когда услышала голос капитана.
Крылов стоял у кормы. Он смотрел на воду, туда, где мурены кружили вокруг яхты, не приближаясь и не удаляясь. Они ждали. Чего, он не знал и не хотел знать.
И тут он заметил кое-что. Мурены избегали участка воды прямо под кормой. Там, где из выхлопных отверстий на поверхность выходила маслянистая плёнка. Радужные разводы колыхались на волнах, и твари обходили их стороной, словно невидимая стена отделяла их от этого места.
Мужчина развернулся и поспешил к кормовому рундуку.
— Капитан? — окликнул его Павел. — Что ты делаешь?
Крылов не ответил. Он открыл рундук и достал двадцатилитровую канистру с бензином. Запас для подвесного мотора тузика, маленькой надувной лодки, закреплённой на корме. Свинтил крышку, резким движением, едва не сорвав резьбу. Потом вылил содержимое за корму. Бензин растёкся по воде, смешиваясь с маслянистой плёнкой. Мужчина знал, что этого мало. Он рванул к топливной станции, открутил клапан на баке генератора и подставил канистру. Тяжёлая солярка потекла вниз, смешиваясь с остатками бензина.
Павел смотрел на капитана, не понимая, что тот делает. Он видел, как Крылов вылил бензин за борт, видел, как тот возится с баком генератора, видел канистру с соляркой, но его измученный, перегруженный мозг отказывался собирать эти действия в логическую цепочку.
— Капитан, что ты…
И тут до него дошло. Он посмотрел на маслянистую плёнку, расползавшуюся за кормой. Посмотрел на мурен, которые обходили это пятно стороной. Посмотрел на Крылова, который вернулся из рубки с сигнальным пистолетом.
— Ты собираешься поджечь воду, — произнёс он не вопросительно, а утвердительно, как человек, который констатирует факт.
— Да.
— Мы же рядом. Яхта деревянная. Палуба деревянная. Если загорится…
— Не загорится, — оборвал Крылов. — Солярка горит на воде, не на дереве. Ветер от берега, отнесёт. Пламя продержится минуту, может, две. Этого хватит.
— Для чего?
— Чтобы отогнать их. Чтобы дождаться катера. Чтобы выжить.
Павел замолчал. Он не знал, прав ли капитан. Не знал, загорится ли палуба, не знал, отступят ли мурены, не знал ничего. Но он знал одно. Крылов был единственным человеком на борту, который ещё соображал. Единственным, кто действовал, а не корчился в углу, не лежал без сознания и не блевал желчью. И если этот человек говорил «не загорится», оставалось только поверить.