Мужчина перегнулся через борт и вылил эту смесь туда же, за корму. Солярка растеклась медленнее, плотной плёнкой легла поверх бензина, и запах ударил в ноздри, резкий, химический, перебивающий даже вонь горелой резины от перегретых двигателей.
Мужчина выпрямился и побежал в рубку. Вернулся через несколько секунд. В руке он держал сигнальный пистолет «Pains-Wessex», штатное оборудование дорогой яхты. Проверил патрон. Зарядил.
— Всем на пол! — рявкнул он. — Головы пригнуть! Закрыть глаза!
Даша прижалась к палубе, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Павел накрыл собой Киру и Яну, распластавшись между ними и морем. Эвелина Борисовна не услышала, так как она продолжала раскачиваться в своём углу, и тогда фотограф дотянулся до неё свободной рукой и рывком опрокинул на палубу, прижав к доскам.
Крылов прицелился за борт и нажал на спуск. Ракета ударила в плёнку. Поверхность воды взорвалась пламенем. Столб огня поднялся над морем, с диким гулом пожирая бензин и солярку. Жар ударил в лицо капитану, и он отшатнулся, прикрывая глаза ладонью, чуть не поскользнувшись на раздавленном кальмаре. Запахло палёными волосами. Пламя ревело, шипело, выбрасывая в воздух клубы густого чёрного дыма. Солярка горела медленно, тяжело, и огонь держался, не желая гаснуть. Вода кипела. Гул стоял такой, что заглушал крики.
Кальмары, которых волны продолжали выбрасывать на палубу, заметались. Их тела, привыкшие к холоду глубины, не выдерживали такого жара. Они бросались к борту, соскальзывали в воду и попадали в огонь. Щупальца скручивались, превращаясь в обугленные спирали. Мантии лопались, разбрызгивая чернила, которые вспыхивали синими искрами. Запах горелой плоти, сладковатый, тошнотворный, смешался с вонью дыма.
Мурены исчезли. Оглушённые, обожжённые, они ушли на глубину, оставив за собой только взбаламученный ил и облака крови. Две белые тени мелькнули в толще воды и растворились в темноте.
Кира открыла глаза. Она пришла в сознание от жара и грохота, и первое, что она увидела, был столб чёрного дыма, поднимавшийся в небо. Она не поняла, что произошло. Не поняла, почему воздух пахнет горелым, почему палуба покрыта копотью, почему Павел лежит рядом с ней, закрывая её своим телом. Девушка попыталась пошевелить правой ногой и ощутила боль, такую сильную, что перед глазами вспыхнули белые искры. Она закричала, тихо, сквозь стиснутые зубы, и Павел обернулся.
— Тише, — попытался успокоить он. — Тише, Кира. Мы живы. Мы живы.
Она посмотрела на него. Его лицо было серым от копоти, брови опалены, на лбу пузырился свежий ожог. Глаза. Его глаза, обычно внимательные и спокойные, были глазами человека, который заглянул за край и каким-то чудом удержался.
— Соня? — прошептала Кира.
Павел не ответил. Его молчание было ответом.
Пламя держалось около минуты. Солярка выгорела, и огонь начал гаснуть, оставляя после себя чёрное, дымящееся пятно и обугленные останки кальмаров, плавающие на поверхности. Ветер постепенно стихал, но волны ещё били о борт. Тишина наступила не сразу. Сначала стих гул, потом шипение, потом треск остывающих досок. И наконец стало слышно, как море лижет корпус яхты.
Крылов стоял у леера, тяжело дыша. Его лицо стало красным, покрытым волдырями. Кожа на лбу и щеках вздулась, брови опалились, ресницы скрутились. Руки дрожали, но он стоял. И смотрел на берег, откуда уже спешил спасательный катер.
Капитан почувствовал, как подкашиваются ноги, и ухватился за леер. Металл поручня обжёг ладони, нагретый пламенем, и он отдёрнул руки. Перехватил ниже, там, где прохладнее. Стоял и дышал. Глотал воздух, пропитанный дымом и вонью горелых кальмаров, и каждый вдох царапал горло, словно он глотал наждачную бумагу.
Он посмотрел на свои руки. Ладони были красными, покрытыми мелкими волдырями от раскалённого леера. На тыльной стороне правой кисти кожа лопнула, и из трещины сочилась сукровица. Крылов сжал кулак и разжал. Сжал и разжал. Руки работали. Болели, горели, но работали. Этого достаточно.
Он обернулся и пересчитал живых. Кира на палубе, в сознании, стонет. Яна рядом, без сознания, дышит. Даша у рубки, цела, но в шоке. Эвелина Борисовна в углу, лежит на боку, тоже цела, тоже в шоке. Павел между ранеными, грязный, обожжённый, но на ногах. Шестеро из восьми. Двое в воде. Маша и Соня. Девятнадцать и двадцать два года. Два имени, которые он будет помнить до конца жизни, хотя не знал их фамилий и впервые увидел сегодня утром.