Серёга затянулся и выдохнул дым в сторону моря.
— А если приплывут?
Олег не ответил. Он смотрел на воду, на скалы, на можжевеловые заросли, карабкающиеся по склону. Солнце жарило макушку. Пахло морем и смолой. Где-то далеко, на пляже, играла музыка, самая обычная курортная мелодия, долетавшая сюда обрывками. Правда, купание пока по-прежнему было запрещено.
— Ты в больницу? — спросил приятель.
— Да.
— Передавай Ане привет.
— Передам.
Он открыл дверь «Лэнд Крузера» и сел за руль, ощущая себя в пустыни от того, что салон нагрелся на солнце.
В ялтинской больнице его ждала жена. Двое суток назад хирург вновь вскрыл ей рану и вычистил некротические ткани, дважды, потому что после первого раза воспаление не ушло. В зубах мурены оказалась микрофлора, незнакомая человеческому иммунитету. Восемьдесят лет в замкнутой экосистеме, среди гниющих останков и химикатов, породили бактерии, которых нет ни в одном справочнике. Ане кололи антибиотики широкого спектра, противогрибковые, противовирусные. Врачи перестраховывались, потому что не понимали, с чем имеют дело. На четвёртый день температура спала. Хирург сказал, что воспаления больше нет. Шрам останется заметный, но ходить она сможет.
В той же больнице лежали две девушки с яхты. Олег видел их фамилии в новостях, Кира Снегирёва и Яна Лаврова. Двадцатилетняя без трёх пальцев на правой ноге и двадцатичетырёхлетняя без левой руки. Две другие, Маша и Соня, погибли. Их тела не нашли.
Он думал об этом, заводя двигатель. Думал о том, что они с Аней расширили проход и выпустили тварей. И о том, что проход существовал и до них, и рано или поздно его нашёл бы кто-то другой. И о том, что мурены размножались в бункере восемьдесят лет, и давление популяции рано или поздно вытолкнуло бы их наружу, даже без помощи дайверов. Но от этого не становилось легче.
Машина тронулась и покатила по горной дороге в сторону Ялты. Олег смотрел на море, на скалы, на можжевеловые заросли, проплывающие за окном. Он думал о том, сколько ещё таких бункеров разбросано по планете. Немцы, японцы, американцы, британцы, все вели секретные программы. «Аненербе», «Отряд 731», эксперименты с биологическим оружием в Портон-Дауне, в форте Детрик, в подземных лабораториях Маньчжурии. Сколько подземных комплексов залито бетоном, засыпано грунтом, затоплено водой? Сколько контейнеров с образцами спрятано в заброшенных штольнях? Сколько мутировавших существ до сих пор живёт в темноте, размножается и ждёт?
Никто не знает. Многие архивы сожжены, свидетели умерли, координаты утеряны. Война закончилась восемьдесят лет назад, но то, что она породила, продолжает существовать. Дремлет под землёй, под водой, под толщей бетона. Иногда это просыпается. Иногда выползает наружу.
Они заделали этот вход. Но гарантии, что он единственный, не имелось. Кляйн писал в дневнике: «Мы запечатываем »Nixe« навсегда». Он думал, что запечатал. А через восемьдесят лет двое дайверов нашли щель.
Сколько ещё таких щелей ждут своего часа?
Дорога бежала вперёд, и за поворотом уже виднелись белые корпуса ялтинской больницы. Олег подумал об Ане, о её улыбке, которую он увидит через десять минут, о мороженом, которое обещал купить по дороге. И о том, что завтра они начнут думать о будущем. А сегодня он просто поднимется в палату, сядет на жёсткий стул у её койки и возьмёт её за руку. И будет сидеть так, пока она не проснётся.
Море осталось за спиной. Солнце клонилось к западу. И где-то глубоко под водой бетонная заплата медленно остывала, набирая прочность. А по ту сторону заплаты, в абсолютной темноте, кишела жизнь. Слепая, белая, голодная. Жизнь, которая ждала восемьдесят лет. И которая рано или поздно найдёт другой выход.