Она развернулась в двух метрах от нас, и в свете фонаря я увидел её пасть. Раскрытую. Ряды зубов, загнутых назад, жёлтых, как старая кость. И за ними, глубже, в горле, второй ряд. Глоточные челюсти. У обычных мурен они спрятаны глубоко в глотке и выстреливают вперёд, чтобы протолкнуть добычу в пищевод. У этой твари они торчали наружу. Вытянутые, удлинённые, похожие на сегментированные червеобразные отростки с иглами на концах. Они шевелились независимо от пасти, слепо ощупывая воду перед собой.
Мурен не бывает в Чёрном море. Это факт, который знает каждый, кто хоть раз открывал учебник по ихтиологии. Чёрное море слишком холодное, слишком пресное, слишком бедное кислородом в глубинных слоях. Мурены живут в Средиземном, в тропиках, в коралловых рифах. Здесь их нет и быть не может.
Но эта тварь висела в двух метрах от моего лица и медленно покачивала головой, ощупывая электрическими рецепторами окружающую воду.
Я повернулся к Ане. Она не двигалась. Она висела в воде, вцепившись обеими руками в мой ремень, и смотрела на тварь. Пузыри из её регулятора шли непривычно мелкие, частые. Жена дышала быстро и поверхностно. Я осторожно положил руку на её запястье и сжал. Она вздрогнула.
Я показал ей жестом: «Не двигайся. Медленно назад. К выходу».
Мурена скользнула вбок и исчезла за ржавой цистерной. Я проводил её взглядом. Потом перевёл фонарь дальше, в глубину зала, и увидел ещё одну. Поменьше, метра полтора, такая же белая, с просвечивающими венами. Она лежала в нише между стеллажами, свернувшись кольцами, и её глоточные челюсти мерно двигались.
Третья показалась слева, у самого пола, скользнув из-под рельсов. Четвёртая, самая крупная, толщиной с мою голень и длиной метра три, медленно проплыла вдоль потолка, подрагивая всем телом.
Это не пещера. Это их дом. Возможно, много лет в темноте, в замурованном пространстве, в воде, которая сочилась сквозь бетон и известняк. Поколения, родившиеся в абсолютном мраке, ослепшие, побелевшие, выродившиеся до полупрозрачных уродов. Они жили здесь, размножались, питались, бог знает чем, друг другом, быть может, и ждали.
«Ждали ли?»
Я начал медленно отступать, подбирая ходовой конец. Аня двигалась рядом, прижимаясь к моему боку. Мы отплыли от центра зала метров на пять, когда случилось неизбежное.
Супруга задела ластой бочку. Звук разнёсся по залу, как удар колокола. Ржавый металл загудел, вибрация пошла по воде, и я физически ощутил, как она прошла сквозь мой костюм, сквозь тело, сквозь кости. Для мурен, чьи рецепторы боковой линии чувствовали малейшие колебания, этот удар, вероятно, прозвучал как взрыв.
Они среагировали мгновенно. Из темноты, из ниш, из труб, из-под рельсов, буквально отовсюду одновременно метнулись белые тела. Не плавно, не текуче, а рывками, конвульсивными бросками, как сороконожки, застигнутые светом. Они шли на вибрацию, возможно, на электрическое поле наших фонарей и приборов, на биотоки наших сердец, которые сейчас колотились, как бешеные.
Самая крупная, та, трёхметровая, что проплывала вдоль потолка, развернулась с немыслимой для своего размера скоростью и бросилась на Аню. Я успел увидеть, как раскрылась пасть, белая, усаженная зубами, и из горла выстрелили глоточные челюсти, длинные, сегментированные, слепо ищущие. Жена дёрнулась в сторону. Челюсти сомкнулись на её компенсаторе плавучести, на лямке, на клапане поддува.
Хруст. Я слышал этот звук сквозь воду. Хруст прокусываемой ткани, рвущегося неопрена, лопающегося пластика. Мурена мотнула головой, как собака, терзающая тряпку, и глоточные челюсти вонзились в компенсатор, пробивая воздушную камеру. Воздух хлынул из разрыва потоком пузырей. Аня закричала, крик вошёл в регулятор и вышел бульканьем, бессмысленным, животным звуком.
Она дёрнулась. Мурена рванула. Лямка компенсатора лопнула, оторвался клапан поддува, а вместе с ним ушёл и кусок неопрена с плеча. Мурена, получившая добычу, метнулась прочь, волоча в пасти лоскут чёрной ткани и белый обломок пластикового клапана. Глоточные челюсти втянулись обратно в горло, заталкивая трофей глубже.
До Аниного тела зубы не добрались. Чудом, чистым слепым везением. Неопрен и ткань компенсатора приняли удар на себя.
Но компенсатор перестал существовать как устройство. Воздушная камера разорвана, клапан поддува оторван, лямки висели лохмотьями. Поддувать компенсатор, чтобы регулировать плавучесть, стало невозможно.
Аня бессознательно замахала руками. Это самое опасное, что может сделать дайвер в стрессе. Каждое движение поднимало ил, каждый взмах руки создавал вибрации, привлекавшие тварей. Видимость рухнула до нуля. Клубы мути заволокли фонарь, и мир превратился в жёлтое непроглядное месиво, в котором мелькали белые тела, щёлкали челюсти, и глухие удары хвостов по бетону разносились, как барабанный бой.