— Да нет, товарищ полковник! Просто не приходилось допрашивать генерала. И имя его мне откуда-то знакомо, а не могу вспомнить.
Летели налепленные на искрошенных стенах, на столбах, еще целые и в обрывках, знакомые мне и цветом и рисунком, схватываемые на лету все те же угрозы немцев: «Свет — твоя смерть!» Или: «За свет — смерть!» Или: «Pst! — Тш-ш! Враг подслушивает! Молчи — смерть!» Смерть, смерть, смерть… Но все слилось, отлетело, машина неслась уже сумасшедше, будто навстречу опасности, риску, без которых нет, вправду же нет житья нам. А приехали вон куда.
Польский солдат поспешил отворить ворота лагеря. Уходящие далеко вглубь, удручающе, до одури ровные ряды бараков. Их строили согнанные сюда на немецкие работы наши люди. Сами обнесли лагерь колючей проволокой в шесть рядов. За колючей проволокой и остались.
Полковник скрылся в дверях польской комендатуры — теперь здесь в лагере военнопленные немцы.
Чахлое, скорбное деревцо, кое-где в подмерзших, неопавших листочках. Изнутри на воротах еще не сорвано немецкое предупреждение на русском языке: «За выход без сопровождения немецкого конвоя за пределы ограждающей лагерь проволоки — расстрел».
В ближайшем бараке в отгороженном отсеке на железной койке, укрытый по горло солдатским одеялом, лежал лицом кверху генерал. При нем молодой адъютант. Их взяли на железнодорожном перегоне, в сторожке путевого обходчика. При поспешном отходе войск генерал был тяжело ранен и вынужден остаться. Его полевой китель, распятый на палке, подвешен на гвоздь в стене. На табурете разложены предметы туалета: бритвенные принадлежности, расческа, мыло.
Наш полковник, невысокий, массивный, в каракулевой серой папахе, занял собой немалую часть этого помещения. Адъютант подал ему стул, быстро очистил для меня табурет, смахнув с него все в ранец, и смотрел на меня, стараясь понять, кто я. Представитель Красного Креста? У немцев на фронте девушек не было.
За дощатой перегородкой приглушенно гудел барак — немецкие офицеры. А здесь был какой-то, может, относительный, но покой. И такой же покой был на белом лице генерала. Глядя на него, можно подумать, будто мы воевали взаимно рыцарски и нет оснований беспокоиться, что и дальше с ним самим все пойдет не по тем же правилам.
— Как вы расцениваете военное положение Германии? — спросил полковник.
— Положение крайне серьезное. — Голова его оставалась неподвижной, и только валики подглазий, казалось, напряглись.
— Ваш прогноз на ближайшее время?
— Не могу сказать, что оптимистический. Но пока идет война, еще все возможно.
Я переводила и записывала, но что-то не давало мне покоя.
Полковник медлил. Я вдруг спросила:
— Вы были под Вязьмой?
— Да, само собой.
Полковник неодобрительно взглянул на меня.
— Я спросила, был ли он под Вязьмой. У меня еще один вопрос. Разрешите?
— Ну, давай.
— Путевой обходчик не поостерегся оставить вас у себя?
— Он немец. И есть обстоятельства, при которых страх не участвует, — сказал он почти поучительно и чуть оживленнее. Выпростал из-под одеяла руку в белом рукаве рубашки, провел по волосам, приглаживая. — Впрочем, не думаю, что я навлек на него репрессии.
Но боже мой, как все это было теперь неуместно затевать, доискиваться, спрашивать — лежал в нательном белье, укрытый до подбородка, тяжело раненный вражеский генерал, тот ли самый или не тот, чья подпись, будто в другой жизни, стояла под расклеенным всюду в деревнях под Вязьмой распоряжением: «Кто укроет у себя или предоставит ночлег, пищу советскому солдату или командиру… будет повешен».
Что же теперь дальше? Я замолчала.
Полковник спросил, известно ли генералу, в каком положении гарнизон познанской цитадели. Генерал знал об этом. Полковник сказал — ив этом был смысл его приезда, — генералу фон Люббе следует обратиться с посланием к познанскому гарнизону с призывом сложить оружие.
Раненый пошевелился. Адъютант качнулся к нему помочь, но он остановил его взглядом. Тяжело перемещал плечо и голову, поворачиваясь отекшим белым лицом к полковнику. Это ему далось с трудом, из-под волос струйкой потек пот.
— Вы полагаете вменить это мне как пленному?
— Это ваш долг в создавшейся ситуации. Там гибнут люди уже от голода. Ваши соотечественники. Зачем с обеих сторон лишние жертвы, когда исход предрешен?
— Призывать капитулировать, — сказал он. — Это невозможно. Это невозможно, — повторил, помолчав. — На моем месте разве вы поступили бы иначе?