Выбрать главу

- В результате кровотечения из тазобедренной артерии это наступает... запамятовал, через сколько секунд: то ли через семь, то ли через пятнадцать.

- Что наступает?

- Смерть от потери крови. Гыр-гыр-гррых! - и я свалился на сиденье автобуса и тихо "скончался". Потом сел и сказал: - Да, воротник мой промок насквозь, словно льдину за пазуху положили.

- У тебя же волосы мокрые, с них и капает тебе на воротник.

- Мокрец я несчастный, - прорвалось у меня.

- Послушай, у вас ведь историю преподает мистер Сенотти, верно? Как он?

- Да нормально. Псих. Грубиян. Должно быть, потому, что имя-то у него Наглый**, - не его это вина.

______________

** Тут игра слов: Оуэн немного искажает фамилию учителя: переделывает итальянскую фамилию "Sennoty" в "Snoty" - наглый, бесстыдный.

- На мне висит еще социология, и мне бы подходящего преподавателя найти, покладистого.

- Тогда Наглый не подойдет. Возьми лучше Вребек. Она только и знает, что кино показывает.

- Я у нее занималась. Поэтому и ушла от нее. Ох, прямо не знаю... Дерьмо! - именно дерьмо! да еще со злостью, сказала она. - Терпеть не могу всю эту халтуру, а заработать на хороших преподавателей не хватает времени.

Все это она говорила не столько мне, сколько себе. Но у меня, как говорится, аж дух захватило. За двенадцать своих учебных лет, включая детский сад, я еще ни от кого не слышал, чтобы он "терпеть не мог всю эту халтуру".

- Как это у тебя не хватает времени? Что, у тебя тазобедренная артерия порвалась? Не паникуй - у тебя целых пятнадцать секунд в запасе.

Она снова рассмеялась и взглянула на меня. На какую-то секунду, но взглянула и увидела. Она посмотрела на меня не для того, чтобы увидеть, как она выглядит в моих глазах, она посмотрела, чтобы разглядеть меня. А это редкость, по собственному опыту знаю.

Уже тогда у меня сложилось впечатление, что с этой девушкой редко шутят, что мои дурачества ей в новинку и что они ей нравятся. И ведь странно, что и я тоже до того дня не больно-то много дурачился. С малознакомыми людьми - а в их число входило практически все человечество, за исключением моих родителей, Майка Рейнарда и Джейсона Соэра, - я или совсем не разговаривал, или говорил исключительно на серьезные темы, что тут же отбивало у моих собеседников всякую охоту продолжать разговор. Но я все же мужчина, а мне кажется, что в наш век особи мужского пола почти инстинктивно предпочитают легкомысленное поведение. Девушки хихикают над многим, хотя в сущности своей они, по-моему, всегда серьезны. А парни тем временем валяют дурака, насмешничают, все обращая в шутку. С Майком и Джейсоном - они, пожалуй, ближе всего подходили под определение "мои друзья" - мы всегда все высмеивали. Мы ни о чем не говорили всерьез. Ну разве что о спорте. Правда, больше всего нас занимал секс, но и о сексе мы не говорили серьезно - так, рассказывали неприличные анекдоты, или пижонили друг перед другом знанием сексологической терминологии: в своих разговорах разбирали женское тело на взаимозаменяемые детали, как если бы оно было машиной. По части анекдотов я преуспевал, а вот в терминологии был слабоват.

Но, должен вам признаться, в пятнадцать лет я не знал еще, что такое "иметь девчонку". Я думал, что это означает ходить гулять с нею, сидеть в кино, хорошо проводить время, посещать вечеринки, в общем, что-то в этом роде. Кое-что я, конечно, знал о жизни, но никак не связывал с этой фразой. Так что, когда Майк, который был более меня развит физически, сообщил нам, что он "поимел девчонку", я спросил:

- Ну и чем вы занимались? Он воззрился на меня и спросил:

- А чем, по-твоему, мы могли заниматься?

И больше никогда в жизни я не чувствовал себя таким дураком. Даже сейчас, записывая этот эпизод на пленку, чувствую, что краснею. Майк тогда многим ребятам рассказал, как я его спросил: "Ну и чем вы занимались?" - вот смеху-то было! Постепенно все это забылось, да и я подсуетился - у меня всегда наготове была целая серия соленых анекдотов для поддержания разговора с Майком и Джейсоном. Как я теперь понимаю, это спасло меня от завтраков в одиночку.

Еще несколько слов о смешном и серьезном: частенько со временем все меняется. Взрослые женщины порой выдают потрясающие остроты, а взрослые мужчины становятся вдруг смертельно серьезными. Вот у моего отца не осталось ни капли юмора. Он добрый человек, но шуток не понимает. И в то же время я своими ушами слышал, как мама и ее подруга Биверли хохотали на кухне до слез, так, что чуть не задохнулись. И смеялись-то они над какой-то глупостью, которую сотворила эта самая Биверли. Слыша их всхлипы, я и сам не мог удержаться от совершенно беспричинного смеха - просто получал наслаждение от того, что смеюсь.

Так вот, было ужасно приятно видеть, как эта девушка смеется над моими дурацкими шутками, и я продолжал:

- Мне кажется, что тебе надо принять две таблетки аспирина и наложить шину на артерию. Заскочи-ка ко мне завтра со своей ногой. У нас есть трехногий кентавр, так ему необходима пересадка**.

______________

** Кентавры - в древнегреческой мифологии лесные и горные демоны, полулюди-полукони. Мудрейший из кентавров Хирон был учителем Эскулапа, известного врача древности, открыл ему лекарственные свойства растений, одно из которых в честь Хирона было названо "кентавр", что и обыгрывает в своей шутке Оуэн. (Примеч. пер.). ** В сокращении на английском языке оба института пишутся и произносятся одинаково "MIT" "Mental Institute of Texas" и "Massachusetts Institute of Technology". (Примеч. пер.).

И дальше в том же духе. То есть так же плоско. А она смеялась, пока я не выдохся. И тогда я спросил:

- Как это у тебя нет времени? Ты что, работаешь?

- Я даю уроки.

Я не помнил, на каком инструменте она играет, а спросить не решился.

- Тебе это нравится?

Она пожала плечами, состроила гримаску.

- Это же музыка, - сказала она так, как обычно говорят: "Это же жизнь". Правда, с несколько другим оттенком.

- Так ты хочешь стать учительницей музыки?

- Ну нет! - сказала она точно таким же тоном, каким чуть раньше произнесла слово "дерьмо". - Только не учительницей. Буду заниматься именно музыкой.

В ее голосе звучал такой гнев, - Тарзан, да и только, - но злилась она явно не на меня. У нее был чудесный голос, чистый и нежный, и эти нотки ярости в нем...

Я принялся кривляться, изображая обезьяну.

- Никаких учителей, уф, уф! Слопаем учителя? Славненький был учитель, ням, ням! Нет учителя! Такой был пузень - толстенький, жирненький, сытненький учитель!

- Тощий был учитель, одни кости! - сказала Натали.

Человек, сидящий через проход от нас, посмотрел на нас так, будто готов был загнать нас в тмутаракань какую-нибудь. Такой взгляд сплачивает.

- А ты куда собираешься?

- Уф, уф, я профессиональный горилла. Я прохожу Высшие курсы Укрощения и Национальной Экономики. - И я показал ей, как я укрощаю свой ранец и как ловко поедаю блох. Потом добавил: - Я собираюсь стать учителем.

Это почему-то рассмешило нас больше, чем все мое фиглярничанье, мы оба покатились со смеху.

- Это ты серьезно?

- Да нет, не знаю. Может быть. Зависит от того, пожалуй, в какой институт я пойду.

- А в какой бы ты хотел?

- В МТИ.

- В Техасский институт психологии**?

- Нет, в Массачусетский технологический институт, на матфак: наука, лаборатории, целые гектары лабораторий. И посвященные в белых халатах озабоченно крадутся к тайнам вселенной. Прямо чудище Франкенштейна!..

- Да, - сказала Натали. И в этом ее "да" не прозвучало ни вопроса, ни бездумного согласия, ни насмешки, ни равнодушия. Только твердая уверенность: "Да",- и все тут. - Это ты здорово придумал.

- Но и дорого обойдется.

- О, с этим-то ты как-нибудь справишься.

- Как?

- Стипендия... работа. Поэтому я и даю уроки. Чтобы поступить этим летом в Тенглвуд.

- Тенглвуд? Это в Нью-Саус Уоллес? Она усмехнулась.

- Это такая музыкальная школа.

- Недалеко от Техасского института психологии, да?

- Точно.

Мы подъехали к моей остановке. Я поднялся и сказал: