Алексей обрадовался знакомой запевке, заиграл несложный проигрыш с перебором.
Женщины по-сибирски вставали в круг. Держась за платки, за подолы, топали друг за дружкой в затылок.
— А ну, хоть одного мужика нам сюда!
И потащили Сергуню со смехом из-за стола прямо в круг. Он шибко-то не упирался. Встряхнулся, как петушок, пиджачок одернул и с удовольствием затопал подшитыми валенками:
Гармонь заливалась, круг ширился. А за столом Шурку Лучкову, Лучиху, уговаривал Тихон Глушков:
— Я понимаю, конечно. Я человек в годах и собой незаметный, но желаю все по-серьезному. Вы девица разумная. С лица, как говорится, воду не пить. К тому же имеются сбережения…
И тут Шурка в белом платке по плечам вскочила, бросилась к бабам в круг и, взмахнув руками, как надломленными крылами, заголосила:
И чуть не вывалилась из круга. Ее подхватили, удержали. А частушка поплыла дальше — то веселая, а то навзрыд.
Сергуня встал возле печки, где на теплой лежанке вповалку спала ребятня — где ручки, где ножки: Клавка Мартьянова, Пашка Сухарев, Громовы — всё безотцовщина. А мимо двигался шумный круг. И плыли, плыли лица его деревенских… Молодые лица и старые. Жившие в разные времена…
Ночь стояла над ним в тишине и покое. Звезды смотрели с веселой грустью. Но настоящий сон все не шел, что-то знобило. Сквозь дрему все маячили, плавали перед ним лица. Давно уже безымянные, неузнаваемые, которых он наяву и не вспомнил бы, как не мог припомнить отца своего и мать, черты их стерлись, исчезли, пока он жил свою долгую жизнь. Может, они и были сейчас перед ним, в этом хаосе лиц, но настолько уже позабытые, что душа не могла им откликнуться и порадоваться. Но при этом он понимал, что время — вещь неподвластная, непонятная и память о каждом не сохранит. И наверно, когда он и сам умрет, память о нем также исчезнет, истает из года в год. Забудется облик, подробности жизни, растеряются и истлеют вещи и фотографии. А что останется от него, Сергея Литяева?.. Что вообще должно остаться от каждого, прожившего свой век? От человека? Животного? Дерева? Не горстка же праха? Чего ж тогда жить? На что рождаться? И сколько вообще на свете продлится все это живое?.. Сергуниной мысли так хотелось пробиться к конечной цели, пробиться к истине, к ясным ответам. Но он их не знал и не мог осилить. И только сердце его переполнялось любовью и жалостью к этому живому, вечному и все-таки смертному миру. Переполнялось такой грустью, что стали мокры глаза и щеки, но он этого уже не чувствовал, он засыпал.
Ночь поднималась над ним во всей своей силе. Звезды путались в черной хвое, и был вморожен в высь круг печальной луны. Свет от нее насквозь пронизывал чащу, заливал прогалины и поляны и размывал до синевы длинные черные тени. И в этом просторном, замершем мире, свернувшись калачиком, спал под пихтой у тлеющего костра маленький человек, изредка поворачиваясь и подставляя теплу то бок, то спину. Он спал в ночной тишине на груди старого Эдигана, а по ту сторону хребта в Талице гудел и строился новый рудник, непрестанно стучал и работал, как большое живое сердце.
Проснулся Сергуня чуть свет оттого, что сильно замерз. Увидел перед глазами свое ружье. Сразу вспомнил, где он и зачем, хотел тут же вскочить, но не вышло. Колени не слушались, закоченели, и скулы сводила дрожь. С трудом поднялся с подстилки, ощущая ломоту и боль во всем теле, как после долгой работы. Костер давно прогорел, на серых углях нарос мохнатый иней. И все вокруг залила студеная, ровная синь, даже пар от дыхания так и висел в неподвижном, каленом воздухе. За ночь тайгу точно сменили, она причудливо заиндевела, стояла в голубом холодном уборе, как колдовская. И ели склонили тяжелые лапы, видать, к будущей непогоде.
— Эхе-хе! — подбодрил себя старик. Разогреваясь, похлопал варежками, попружинил на жестких, чужих ногах. — Эх, ядрена Матрена! — Звук голоса был глухой, короткий, точно его обрубали у губ. — Морозишь, язви тебя? Ничего, щас мы тебя! Щас…
Из веток подстилки живо развел огонек. Подсунул снизу бересты. Набив снегом котелок, вскипятил чайку, обжигаясь, попил наскоро сладкой заварки. Пожевал сухарей. И на душе стало вроде бы веселее. Забросал снегом шипящий огонь, заложил сахар за щеку и встал наконец на лыжи, все еще ощущая озноб. Подумал, что к обеду, если лисица не встретится, надо будет добыть рябка и поесть горяченького.