Слабый огонь в раскрытой топке от взмахов метался и угасал.
— Ты бензина плесни, вон там в бутылке, — сказала Нелька. — В том году на октябрьские к нам с рудника хор приезжал, из ДК. Ох, веселые! Все пели и пили. И на ночь остались. Мы их устроили в «красном вагончике» на матрацах. Девчат на столы, ребят прямо на пол. Во смеху-то было!..
Печь разгорелась, и Тоня прикрыла дверцу. Внутри затрещало, запело. Из-под койки она достала ящик с картошкой:
— Отец-то что сказал? Когда вернется? Я что-то прослушала.
— Да вроде к обеду. Ох, у меня прямо сердце дрожит, как вспомню про них, — Нелька вздохнула. — Съедят их там, бедненьких, на этой охоте.
— Ну, всех не съедят, — усмехнулась Тоня. — Так, может, одного, другого, — поставила на плиту кастрюлю с водой.
— Ох и бесчувственная ты стала. Это ж страх-то какой — волки! Да будь я мужчиной, я б их всех…
Тоня тихо засмеялась:
— Да брось ты. И откуда в тебе все это? — Она принялась чистить картошку. — Я так думаю, у каждого на земле свое место. Только надо знать его и ценить.
— Ничего, — усмехнулась Нелька. — Вот Зикан опять притащит шкуру в подарок. А я давеча Генке смеюсь: «Ты что ружья не купишь?»
Тоня молчала, картофельные очистки падали из-под рук.
— Ружье. Скоро уж и стрелять-то на земле некого будет… Лучше приемник включи, — сказала Тоня. — Сегодня парад в Москве.
Нелька прошла к тумбочке, покрутила «Спидолу»:
— Да у них ночь еще, спят еще добрые люди.
В комнате раздались далекие звуки эфира: писки, треск, обрывки мелодий, гортанные голоса — будто весь мир хотел втиснуться в их дощатый вагончик.
— Ты лучше «Маяк» найди.
Нелька нашла. И в теплушке, где потрескивала белая печь и разливался утренний свет, ясно зазвучало: «Параметры орбитальной космической станции близки к расчетным. Переходим к сообщениям из-за рубежа. Сегодня в Париже…»
В дверь постучали.
Нелька вздохнула:
— Никак Генка? Я уж его различаю. — И разрешила громко: — Да-да.
Гена вошел с морозца румяный, улыбающийся, с авоськой в руках.
— Здрасьте. С праздничком.
— Приветик, — Нелька хлопнула по стопке белья. — И вас так же.
Тоня мыла картошку.
Он посмотрел на нее, потоптался, не зная, что говорить.
— Садись, садись, — не глядя, сказала Тоня. — Как раз вовремя. Скоро есть будем. Продуло в дрезине-то?
Он просиял:
— Да не-ет, — и сразу уселся на табуретку у двери, снял шапку, потер холодные уши. — Это разве продуло? Вот когда к руднику выйдем, задует.
Нелька складывала белье в шкаф
— А чего это ты к нам повадился? Влюбился, что ли? Так скажи, в кого, чтоб знали.
Ох и язык был у этой Нельки! Хотел ей Генка сказать! Но не стал. Молча полез за пазуху, достал пачку писем.
— Вот, почту привез, — он в нерешительности взглянул на Тоню.
Она мыла руки под рукомойником, звенели капли в тазу.
— Ух ты! А ну, дай-ка сюда, — Нелька выхватила пачку, стала с любопытством листать: — Та-ак! Терещенке, Демурову, Ольге Фирсовой из Ельца, телеграмма Макаровым, а это что?.. — и осеклась, помолчала. — Повестка Зиканову Николаю. — Тихо прочла мелкий, печатный шрифт: — Явиться в военкомат гладко причесанным, опрятно одетым…
Тоня стояла спиной, вытирала руки о полотенце. В тишине стало слышно, как бушует огонь в печи, как клокочет вода.
— Ну, а еще-то кому? — спокойно спросила Тоня.
— Киселеву, Орлову, — монотонно читала Нелька. — Волошиным. Вот и все.
Тоня щепочкой распахнула горячую дверцу топки, сунула в огонь полено:
— Вот Ольга обрадуется. У нее сын в Ельце. — Красный жар из печи опалял ее щеки. — Найди-ка музыку, Нелька, повеселее.
И пока та искала, Гена полез в авоську и, волнуясь, достал из нее голубую коробку:
— Я вот тут к празднику, в раймаге, — он не поднимал глаз на Тоню, чувствовал, что краснеет. — Для украшения жилища.
Тоня подошла, открыла коробку:
— Ну, господи, Ген. Для чего ты все это, честное слово? — и осторожно достала из ваты шкатулку. Кожаная с золотым тиснением, ну, прямо царская.
— Арабская, в общем, многие брали.
Подскочила Нелька:
— Вот это вещь! — Толкнула подружку локтем: — И везет тебе, девка. — Взяла, повертела шкатулку, осторожно открыла: — А то ты все мучилась, куда тебе «драгоценности» класть.