Он знал, что через полчаса в библиотеке появится его наниматель. А Стэнли Харрисон любил предаваться своим злорадным пятичасовым библиографическим медитациям в одиночестве. Но рабочий стол секретаря прятался в углу за библиотечными шкафами, и ни одна физическая потребность не может столь сильно охватить человека, как потребность во сне.
Лохматая белокурая голова Саймона Аша опустилась на стол. Отяжелевшая рука столкнула на пол стопку карточек, и в его мозгу лишь слабо мелькнула мысль, что их придется заново сортировать по алфавиту. Он был слишком сонным, чтобы думать о чем-то, кроме таких приятных вещей, как неизменно скрашивавшая его выходные парусная лодка в Бальбоа, поход в Сьерру, запланированный в ближайший отпуск, и, прежде всего, Фейт. Фейт, свежая, прекрасная, совершенная, Фейт, которая через месяц станет его...
Грубоватое лицо спящего Саймона улыбалось. Но он проснулся, в его голове звенел крик. Он вскочил и выглянул из-за стеллажей.
Мертвая громада, рухнувшая на стол с рукоятью в спине, была невероятна, но куда невероятнее оказалось другое зрелище. Там был человек. Он стоял спиной к Саймону, но казался немного знакомым. Он стоял рядом со сложным прибором. Раздался щелчок переключателя.
И ничего не было.
В комнате не было ничего, кроме Саймона Аша и бесконечного количества книг. И их мертвого владельца.
Аш подбежал к столу. Он попытался поднять Стэнли Харрисона, попытался вытащить нож, но затем понял, как безнадежна любая попытка оживить это тело. Он подошел к телефону и замер, услышав громкий стук в дверь.
— Мистер Харрисон! — доносился оттуда голос дворецкого. — Вы в порядке, сэр? — Пауза, еще стук и вновь: — Мистер Харрисон! Впустите меня, сэр! С вами все в порядке?
Саймон бросился к двери. Она была заперта, и он потратил почти минуту, пока отыскал на полу ключ, под все более громкие и настойчивые мольбы дворецкого. Наконец, Саймон открыл дверь.
Брэкет уставился на него — на его покрасневшие от недосыпа глаза, залитые кровью руки и на то, что сидело сзади за столом.
— Мистер Аш, сэр, — выдохнул дворецкий. — Что вы наделали?
Фейт Престон, конечно, была дома. Столь важный элемент плана мистера Партриджа непозволительно было бы оставлять на волю случая. Она сама говорила, что лучше всего ей работается после полудня, когда она уже проголодалась. На этой неделе она усердно трудилась над работами для национального конкурса резьбы по мылу.
Вечернее солнце ярко освещало ее комнату, которую можно было, если вы вежливы, назвать студией, а если невежливы, то чердаком. Отобрав среди скудной обстановки несколько безупречных тонов, солнечные лучи обращали их в яркие ореолы, окружавшие совершенные формы Фейт.
Тихо играло радио. Ей лучше работалось под музыку, и это тоже было учтено в плане мистера Партриджа.
Шесть минут незабываемой светской беседы... Над чем вы работаете? Как мило! А что вы в последнее время делали? Возился в лаборатории, как обычно. А планы на свадьбу?
И тут мистер Партридж поднял руку, призывая к молчанию.
— Когда вы услышите гудок, — объявило радио, — будет ровно пять секунд до пяти часов.
— Я забыл завести часы, — небрежно заметил мистер Партридж. — Весь день гадал, сколько же времени. — И он установил свои идеально шедшие часы.
Он глубоко вдохнул. Наконец он знал, что теперь он — новый человек. Теперь он — Великий Харрисон Партридж. Последняя деталь его идеального плана исполнена. Труды завершены. Через четыре минуты кузен Стэнли будет мертв. Примерно через месяц двоюродный дедушка Макс последует за сыном более естественным способом. Потом богатство, новая машина, сила, слава и...
Мистер Партридж оглядывал залитый солнцем чердак, как новорожденный младенец, наделенный чудесной способностью видеть и узнавать. Он и был новорожденным. Он не только сделал величайшее открытие своего века — он совершил безупречное преступление. Для новорожденного Харрисона Партриджа не было ничего невозможного.
— Что случилось? — спросила Фейт. — Вы так веселы. Хотите чаю?
— Нет. Ничего. Все в порядке. — Встав за ней, он взглянул через ее плечо на изящную обнаженную фигуру, являвшуюся из заточения в куске мыла. — Прекрасно, дорогая, — заметил он. — Изысканно.
— Рада, что тебе нравится. Мне обычно не нравится, как получаются обнаженные женщины; думаю, все женщины-скульпторы ими недовольны. Но хотела попробовать.
Мистер Партридж провел сухим горячим пальцем по груди мыльной нимфы.
— Восхитительная текстура, — отметил он. — Почти так же прекрасно, как... — Его язык осекся, но рука мысленно касалась прохладных шеи и щеки Фейт.