— Совсем не смешно.
— Послышалось, будто ты смеешься в кулак.
— Чудак ты, Александр! Ну, что же дальше?
— Все. Пришлось возвращаться восвояси. — Голос Рогова упал, он расстроился от воспоминаний. — У себя не оставила и на участок не хотела пускать: если больной — ложись в больницу. Улучил я минутку и удрал...
— Ты напрямик не пытался с ней поговорить? Константин обманул ее кругом. И умер по-собачьи. Она, когда рассказывала, не могла скрыть своего отвращения к нему...
— Я ей говорю: «Жить без тебя не могу. Или убей, или уж не гони!» — глухо выжал из себя Рогов.
Повернувшись, он всей тяжестью своего тела придавил Алексея.
— Медведь! Что же она тебе ответила?..
— Ничего... Ничего не ответила! Отошла в сторонку, будто испугалась чего-то. Стоит, понимаешь, горькой сиротиной, а я и подойти не смею. Ты скажи, Алексей, что мне теперь делать? Я все ждал... все ждал!.. Раньше мешало что-то. Теперь она вырвала этого Константина из сердца. Но не любит она меня и не полюбит!..
— Ты ее не понимаешь, пожалуй, — не сразу ответил Ковшов. — Ольга тебя любит и с каждым днем будет любить сильнее. Только она такой человек, что должна придти к тебе совсем с чистой душой. Сейчас, хоть с Константином все развязано, душа у нее замутнена, обеспокоена. Вспомни, сколько она перестрадала. Я ее понимаю. Она горячо любила, наверное в первый раз. Потом пришлось вырывать эту недостойную любовь, бороться с ней. Ее и тянуло к нему, и отталкивало. Потом узнала, что он на фронте — и стала жалеть его. Если б она была помалодушнее, послабее, то сама искала бы в тебе утешения и поддержки. Она так не хочет — и хорошо. Ты потерпи, сдержи себя, не тревожь ее...
Рогов слушал Ковшова с жадностью, прерывистое дыхание выдавало его волнение. Он словно проверял на словах Алексея свои сомнения.
— Ты говоришь так, чтобы утешить меня! — сказал он сквозь зубы. — Она мне сказала на прощанье: «Не приезжай больше ко мне. Когда надо будет — я напишу... За меня не беспокойся. Для меня Хмара ничего не значит. После того, что я пережила, бояться мне уже нечего...» Одним словом, она вежливо указала мне на дверь...
— Нет, не понимаешь ты ее! Поверь мне — я прав. Тебе твоя страсть мешает правильно разобраться и понять.
— Довольно, Алексей! Товарищ ты добрый, но не нужно меня поить валерианкой. Давай поговорим о другом.
— Кстати, в Рубежанске я виделся с Хмарой, — вспомнил Алексей.
— Каким образом? — равнодушным голосом спросил Рогов.
— Я случайно встретился с ним, шатаясь по улицам.— Знаешь, какие они там забавные: с горы на гору, «сядь на ягодицы и катись»... Он зазвал к себе. Не хотелось идти, но пошел: глупое какое-то любопытство. Бывает так: неприятный человек, а интересен...
— Ольгу, наверное, опять поминал?
— Говорил, что нравится она ему и он ухаживал бы за ней, но из дружеского чувства ко мне оставлял ее на мое попечение. — Алексей сказал это, широко улыбаясь в темноту возка и предусмотрительно отодвигаясь от Рогова.
— Я тебе дам попечение! — почти всерьез пригрозил тот.
— У Хмары я застал Грубского. Они, оказывается, старые приятели, когда-то Грубский работал в Рубежанске. Он пришел к Хмаре поплакаться, зализать свои раны. На меня даже и не взглянул. Хмара корил меня, что так жестоко обошлись с его другом. Дескать, ошибся человек — зачем же сразу гнать в шею? Впрочем, сочувствие к Грубскому сочетается у него с довольно презрительным к нему отношением. Когда Грубский ушел спать, он мне говорит: «Раскис!.. Мужчина должен становиться сильнее в трудную минуту»...
— Правильные слова, — пробурчал Рогов.
— Правильные, но каким тоном сказанные! Вообще, после этого визита моя антипатия к Хмаре усилилась. Он радушно встретил меня, угощал ненормированными продуктами и вином, предложил пригласить «знакомых дам», как он выразился. Удивился, что я отказался. Мало-помалу он мне совсем опротивел. Ольга правильно про него сказала: пустой человек, для которого дороже всего мелкие радости жизни... Строже говоря: гнилой... Обидно, что такие люди соприкасаются в жизни с хорошими, чистыми людьми и пачкают их. Среди всяких фотографий, развешанных по стенам, я с удивлением увидел портрет — знаешь, чей?
— Ольги?
— Нет, Тани Васильченко. Это меня так поразило, что я не удержался, спросил, откуда у него портрет. Ответил он как-то нехотя и с досадой: «Она же закадычная подруга Ольги. Училась здесь, часто бывала у Родионовых. Ухаживал за ней, понятно». Тут же, после этих слов о Тане, сказал какую-то двусмысленность, и я не выдержал, распрощался.
— Хоть бы встретиться с этим экземпляром, поглядеть, что за фрукт!
— Кажется, ты будешь иметь такое удовольствие. Он говорил, что скоро собирается на Тайсин с геологической экспедицией, будет где-то по соседству с нами. Я не стану возражать, если ты ему там, где-нибудь в тайге растолкуешь кое-что на кулаках!
— С удовольствием! — Рогов крепко сжал кулаки.
Могучая сила кипела в нем. Он обнял Алексея и в шутку стал мять его так, что тот закряхтел и запросил пощады...
В последних санях ехали Филимонов и Либерман. Оба крупные, они едва умещались в узком возке. Либерман ворочался и мечтал поскорее добраться «на край света». Всю поездку он был в непонятном для него самого состоянии беспокойства. Недаром в управлении он старался уклониться от поездки, ссылаясь на то, что ему якобы надо встретить жену и дочь, выбравшихся из ленинградской блокады.
Необходимость все время держаться при Батманове подтянуто, тесное соприкосновение с людьми, которых он раньше мало знал и не представлял разнообразия их интересов, смена впечатлений, огромный размах строительства, только теперь по-настоящему им осознанный, — все это вызывало в Либермане брожение. Мир его представлений сразу раздвинулся, и собственная деятельность вдруг открылась ему с неожиданной стороны.
На десятом участке Батманов быстро разобрался, почему этот участок отстает от соседних. На фактах, выисканных им, он показал, что всему виной неслаженная работа участкового аппарата. Люди здесь как будто понимали обстановку, свои задачи, и все же дело тонуло в бюрократической волоките. Батманов не преминул заставить Либермана убедиться, что получить на участке, к примеру, килограмм гвоздей можно только ценой томительных переговоров с несколькими руководителями и лишь пройдя через канительную бумажную процедуру. Заведующие основными отделами штаба участка, сидевшие в соседних комнатах, вели между собой бессмысленную переписку по самым несложным вопросам. Словно в маленьком зеркале, Либерман увидел здесь себя и Федосова.
— Когда вы завели эту плесень? — спрашивал Батманов на производственном совещании участка. — Недавно я был у вас и не видел ничего подобного.
Они выехали не раньше чем переставили в аппарате людей и навели порядок. Однако и после этого управленцы еще долго и страстно обсуждали, какими должны быть советское учреждение и советские служащие. Либерман в разговорах не принял участия, но они задели и расстроили его. Оставшись наедине с Филимоновым, он с запозданием пытался высказаться. Получалось при этом, что он зачем-то оправдывает и защищает снабженцев, хотя никто на них и не нападал.
Желая задеть за живое Филимонова, Либерман стал говорить, что инженеры пользуются привилегированным положением и на стройке нефтепровода, и вообще повсюду. Он утверждал: инженерам легко работать, им во всем обеспечена поддержка, технические нормы дают рецепты на все случае жизни.
— Вот ты, инженер Филимонов, — что ты знаешь? — наступал Либерман. — Машина должна быть исправна. Машине нужно дать горючее. Вести машину должен подготовленный шофер. И все! Не дай тебе этого, и машины будут стоять, работа не сдвинется с места! А у меня миллион забот: людей накормить по норме, обуть-одеть их, создать им хороший быт. Маменька родная, хоть лопни, но пищу и одежду подай!.. Так же и Федосов. Ты требуешь от него все, что тебе надо, и если он тебе дает — ты работаешь. И тебя не интересует, каким образом все это Федосов достает!..