«Сеньорита Ортис де Сантильян поставила себя в крайне, прямо-таки безнадежно затруднительное положение, – констатировал Мануэль, сидя в уютной гостиной, куда их предусмотрительно пригласил Педро, минуя все еще зловонный и разрушенный кабинет. – Подделка финансовых документов, откровенно мошенническая попытка лишить наследства, преднамеренное уничтожение имущества… Банк, узнав о существовании того самого письма, уже незамедлительно начал внутреннее расследование. Они буквально в ярости от ее действий».
«Что же теперь будет с Лусией?» – спросил Педро, его голос был напряженным, в нем слышалась скрытая боль. Несмотря на все произошедшее, в нем еще теплилась едва заметная искра братской жалости и глубокого сыновьего долга перед светлой памятью отца.
Мануэль тяжело вздохнул, словно собираясь с мыслями. «Она предложила… компромиссное решение. Отказывается от любых притязаний на долю Софии и от какого-либо вмешательства в ее дела. Готова подписать все необходимые отказные документы, тем самым полностью устранившись от наследства. Она согласна продать свою часть поместья вам, Педро, по вполне разумной, соответствующей рыночной цене – полученные деньги пойдут на восстановление нанесенного ущерба и… чтобы избежать неизбежного уголовного преследования». Он перевел взгляд на Софию, внимательно изучая ее реакцию. «Банк, скорее всего, согласится на мировое соглашение, чтобы избежать широкой огласки и скандала. Для вас это станет самым быстрым и наименее болезненным путем к обретению спокойствия и полному владению тем, что вам по праву причитается».
София молчала, глубоко погруженная в свои мысли. Мысль о том, что Лусия уйдет практически безнаказанной, гнала по ее телу волну жгучего гнева. Но трезвый разум подсказывал: долгая и изнурительная судебная тяжба в чужой стране, публичный скандал, который мог бы очернить имя Климента – все это было совсем не тем, что ей было нужно сейчас. Ей нужен был мир. Возможность просто жить, без постоянной борьбы. Ее доля была теперь неприкосновенна. Лусия уезжала, исчезала из их жизни. Это была победа. Горькая, возможно, неполная, но все же — победа.
«Я согласна, – тихо, но твердо сказала она. – При условии, что все документы будут оформлены абсолютно безупречно, в строгом соответствии с законом, и Лусия покинет поместье немедленно, сразу же после их подписания».
Педро кивнул, на его лице смешались облегчение и едва заметная грусть. «Я выкуплю ее долю. Это… это правильно. Поместье должно остаться единым, целым. Отец, без сомнения, хотел бы именно этого».
Решение было принято, и юридическая машина закрутилась с невероятной скоростью, подстегиваемая обоюдным желанием всех сторон максимально быстро замять назревающий скандал. Лусия подписала бумаги в своей гостиной, избегая смотреть на кого-либо, ее лицо было застывшей маской надменности, за которой, как казалось, скрывалось сокрушительное и полное поражение. На следующий день черный автомобиль с тонированными стеклами увез ее в Монтевидео, а оттуда – в Европу, подальше от руин ее амбиций и разбитых надежд. «Лас Брисас» наконец-то вздохнуло свободно, ощутив прилив свежего воздуха.
Начались будни восстановления. Восстановления физического – ремонт обгоревшего кабинета, замена пропитанного гарью ковра, тщательное проветривание комнат от едкого запаха пожара. И восстановления эмоционального. София и Педро существовали в странном пространстве между облегчением и неловкостью. Они были союзниками в недавней битве, их связывали общие ожоги и общие, тщательно хранимые секреты. Но тень недоверия, боль от его преждевременного молчания и ее отчаянного одиночества, еще витала между ними, словно невидимая пелена. Раны заживали медленно, требовалось время.
София занялась поместьем не как беглец, ищущий временного убежища, а как полноправная хозяйка. С помощью Мануэля и осторожных, деликатных советов Педро она вникала в сложные финансовые дела, знакомилась с управляющим Карлосом, который теперь смотрел на нее с новым, неподдельным уважением, смешанным с отчетливым стыдом за свою былую слабость и нерешительность. Она распорядилась не просто отреставрировать старую кузницу, а полностью переоборудовать ее, превратив в просторную студию – место для тишины, уединения и, возможно, для совершенно новой главы в ее музыкальной жизни.
Именно там, в этой новой студии, где воздух был напоен свежим запахом краски и дерева, ее настигло письмо. Конверт из далекой Сербии. Адрес отправителя: Белград. И фамилия – Маркович. Рука Софии задрожала, когда она медленно разрывала плотный конверт, предчувствуя что-то важное. Внутри лежало письмо, написанное на ломаном английском языке, от дальнего родственника – троюродного дяди. Он писал, что их семья узнала о ней от адвокатов, занимавшихся наследством Климента. Он выражал огромную радость от того, что ветвь Марковичей не угасла, что она существует. Писал о том, что в семейном архиве они нашли старые письма и пожелтевшие фотографии Софии-прабабки и ее дочери Марии. Он искренне приглашал ее приехать. Хотя бы ненадолго. «Семья ждет», – стояло в конце письма, простые, но глубокие слова.