София перевернула ладонь, крепко сжав его пальцы. Его признание было совершенно неожиданным и… удивительно целительным. «И что ты сделал?»
«Извинился. Перед всеми. Сказал, что был не прав, что поступил глупо. Сказал, что мне нужна их помощь и их терпение. И что я учусь… доверять. Не только им. Себе». Он посмотрел ей прямо в глаза, его взгляд был полон искренности. «Довериться – страшно. Открыться – больно, ты рискуешь. Но попробовать… попробовать стоит. Иначе мы так и останемся каждый в своей крепости одиночества. Как я сегодня утром. Как ты сейчас с этим письмом».
Молчание повисло между ними, теплое и пронзительное, наполненное глубоким смыслом. Страх в глазах Софии медленно отступал, уступая место робкой надежде и легкому стыду за свою слабость. Он признался в своем страхе. Он рискнул извиниться. Могла ли она рискнуть меньше?
«Я… я отвечу им, – тихо сказала она, словно произнося клятву. – Скажу, что очень тронута. Что приеду. Когда-нибудь. Скоро». Слова давались тяжело, но, сказанные вслух, они принесли неожиданное, глубокое облегчение. Не завтра. Не сейчас. Но я приеду.
Педро улыбнулся, и это была его первая по-настоящему легкая и искренняя улыбка за долгое время. «А я… я завтра пойду и спрошу у Карлоса, как он видит график работ. И послушаю. Действительно послушаю». Он поднял их сцепленные руки, крепко держа ее ладонь. «Мы справимся. Не одни. Вместе».
Они сидели так долго, слушая стрекотание цикад и далекий, приглушенный лай собак, чувствуя, как тихий вечерний бриз с озера смывает остатки страха и недоверия, унося их прочь. Битва с Лусией закончилась. Битва с собственными демонами – продолжалась, это был бесконечный процесс. Но теперь у них было оружие куда более сильное, чем одиночество – доверие, добытое в огне испытаний. И оно стоило того, чтобы за него бороться. Каждый день, без исключений.
Новая Ария
Шесть месяцев спустя поместье «Лас Брисас» дышало миром и обретенной, обновленной жизнью. Шрамы от пожара в кабинете полностью затянулись – новый дубовый паркет, свежая краска на стенах, стеллажи с аккуратно разложенными уцелевшими книгами и важными документами создавали атмосферу уюта. Но главные и самые глубокие изменения произошли не в стенах, а в самих людях, населявших это место.
София Маркович (она снова начала использовать свою девичью фамилию в официальных документах поместья, словно возвращаясь к истокам) стояла у большого окна в своей студии – бывшей кузнице, которая теперь стала ее творческим убежищем. Солнечные лучи золотили просторное помещение, где теперь царил вдохновляющий творческий беспорядок: ноты, бережно разложенные на пюпитре, старая гитара в углу, стопки книг по истории музыки и вокала, несколько этюдов маслом, написанных ею самой (открытие совершенно неожиданного для нее таланта). На стене – увеличенная копия той самой фотографии прабабки Софии Маркович, той самой девушки у фонтана. Рядом – свежая фотография из Белграда: София в кругу улыбающихся, шумных, гостеприимных родственников Марковичей во время ее недолгого, но невероятно насыщенного и эмоционального визита месяц назад. Не было никакого пафоса, только искренние объятия, заразительный смех, слезы радости, горы домашней еды и невероятное, глубокое ощущение… принадлежности. Она не стала для них «кошельком», источником денег – она стала сестрой, тетей, кузиной. И это было куда ценнее любого наследства, любой финансовой выгоды.
Дверь студии тихо открылась. Педро, загорелый и уверенный в себе, вошел, неся два стакана с терпким, освежающим уругвайским лимонадом. Его движения были спокойными, хозяйскими, но без прежней скованности и внутренней напряженности.
«Карлос говорит, что новый сорт винограда приживается отлично, – улыбнулся он, ставя стакан перед ней. – Обещает, что вино будет вполне достойным Климента. И отца». Говорить о них обоих стало куда легче, без прежнего гнетущего груза вины или печали.