Мануэль привез документы – горы бумаг на испанском, которые требовали подписи и нотариального заверения. Юридический язык был сухим и непроницаемым. София сидела за массивным письменным столом в кабинете Климента, пытаясь разобраться в терминах, чувствуя себя жалкой самозванкой. *Ты не знаешь, что делаешь. Ты не готова к этому,* – шептал внутренний критик, голос которого звучал подозрительно похоже на Лусию. Она сжала переносицу. *Надо. Это твой шанс. Твоя финансовая независимость.* Мысль о деньгах, о безопасности была единственным якорем.
Однажды, пытаясь отвлечься от бумаг, она открыла нижний ящик стола. Там, под стопкой счетов, лежал потрепанный кожаный дневник. На обложке вытиснены инициалы: «А.О.С.». Александр Орлов-Сантильян? Прадед Климента? Сердце Софии забилось чуть чаще. Она осторожно открыла его. Пожелтевшие страницы были исписаны изящным, но нервным почерком на русском, с вкраплениями сербских слов и фраз.
> *«Белград, Март 1920. Холодно. Отчаяние гложет хуже голода. Но сегодня видел ее – Софию Маркович. У фонтана на Скадарлии. Поет как ангел, хотя голос дрожит от усталости. Угостил ее чаем…»*
> *«Апрель. Она спасла меня. Не только хлебом и кровом, пока я жду визу в Уругвай. Она спасла душу. Ее вера в жизнь, в завтрашний день… Она ждет ребенка. Мой ребенок. Но я должен уезжать. Хаос здесь нарастает. Обещал вернуться. Лгал ли я? Был ли у меня выбор?..»*
София замерла, вчитываясь в строчки. Прабабка. *Ее* прабабка. София Маркович. Девушка с фонтана, которая пела и спасла русского беженца. Которая ждала ребенка и осталась одна. История, которая могла быть сюжетом оперы – о любви, потере, разлуке. Бабушка никогда не рассказывала об этом. И София Миллер никогда не спрашивала. Она отрезала прошлое, как балласт. А теперь оно смотрело на нее со страниц дневника глазами молодого, отчаявшегося человека, чья кровь текла и в ее жилах. В горле встал ком. *Связи. Разорванные войнами и временем.* Завещание Климента звучало теперь по-другому. Не как сухая юридическая формулировка, а как упрек.
«Нашли что-то интересное?» – холодный голос Лусии заставил Софию вздрогнуть и захлопнуть дневник. Хозяйка поместья стояла в дверях кабинета, ее взгляд скользнул по дневнику с презрительным безразличием. «Старые бумаги. Отец сентиментально хранил этот хлам. Вряд ли там что-то полезное для *управления* имением». Она сделала ударение на последнем слове. «Документы Мануэля подписаны?»
«Работаю над ними», – сухо ответила София, пряча дневник обратно в ящик. Чувство вины и досады смешалось с раздражением. *Она не имеет права.*
«Не затягивайте», – бросила Лусия, разворачиваясь. «Время – деньги. А поместье не терпит неопределенности».
Этот короткий эпизод подстегнул Софию. Она стала больше времени проводить не в кабинете, а… с Педро. Он стал ее невольным гидом и неожиданным утешением. Он показывал ей скрытые уголки поместья: старую кузницу, превращенную в мастерскую, где он что-то мастерил; тихую заводь у озера, куда прилетали фламинго; виноградники, где только начинала наливаться соком молодая лоза. Он говорил о земле с такой любовью и знанием, что София ловила себя на мысли: она начинает *видеть* эту землю. Чувствовать ее дыхание. И видеть его – его терпеливые руки, загорелую шею, морщинки у глаз, когда он смеялся.
Однажды вечером, когда они сидели на старой каменной скамье у озера, наблюдая, как солнце красит воду в багрянец, София не выдержала.
«Почему ты здесь, Педро?» – спросила она тихо. «Почему ты… так предан этому месту?» Она боялась, что вопрос покажется грубым, но ей отчаянно хотелось понять его.
Педро помолчал, глядя на воду. Его лицо стало серьезным. «Мой отец… настоящий отец… был управляющим у дона Климента. Они были как братья». Голос его дрогнул. «Когда мне было десять, папа… его убили. Кокаиновые банды. Он пытался защитить рабочих, которые отказались платить дань». Педро сжал кулаки. «Дон Климент взял меня к себе. Вырастил, дал образование, назвал сыном. Он мог отправить меня куда угодно, но оставил здесь. Говорил, земля лечит. И люди… они помнят моего отца. Помнят добро. Заботиться о них – это мой долг. Перед папой. Перед доном Климентом». Он посмотрел на Софию. В его глазах стояла глубокая, взрослая боль и недетская ответственность. «Иногда кажется, я всю жизнь пытаюсь заслужить то, что они мне дали просто… из любви».