– Знаешь, что сделал Джон? И я считаю, это очень храбро. Мы только достроили очаг; нас здесь тогда было всего ничего. Кто-то хотел разжечь огонь зажигалкой. Но Джон сказал: погодите; а потом пошел аж на озеро Холстайн. Тогда пожары были гораздо сильней. И он принес оттуда факел – старую, сухую горящую палку. Ему по пути назад пришлось даже несколько раз поджигать новую. И от этого огня, – она кивнула туда, где один юнец сломанной ручкой метлы тыкал дрова, – он зажег наш. – (Другой юнец стоял рядом в обнимку с поленом.) – По-моему, это очень храбро. Правда?
Полено упало. Искры гейзером брызнули сквозь решетку, выше нижних ветвей.
– Эй, Милли!
Искры закружились, и он озадачился: а почему все говорят так громко, когда столько народу спит?
– Милли! Смотри, что я нашла.
Она надела синюю рубаху, но не застегнула. В одной руке губная гармошка, в другой тетрадь на пружинке.
– Это что? – откликнулась Милли.
Проходя мимо очага, девушка махнула тетрадью в огненном фонтане; искры взвихрились шутихами и опали.
– Может, кто-нибудь тут потерял? Она обгорела. Обложка.
Девушка села между ними, сгорбилась, сосредоточенно насупилась.
– Это кто-то учился.
Картон в углу расслоился и почернел. Половину задней обложки испятнал жар.
– А что там? – спросила Милли.
Девушка пожала плечами. Плечом и бедром задела его. Он отодвинулся по скамье, чтоб дать ей место, подумал было придвинуться обратно, но вместо этого взял газету и открыл – сбоку порвав ножами – на второй полосе.
– А первые страницы кто выдрал? – спросила Милли.
– Она такая уже была.
– Но в пружине остались края.
– Почерк красивый.
– Разбираешь, что написано?
– Слишком темно. Я кое-что прочла в парке под фонарем. Пошли к огню.
Газетная полоса у него перед глазами мигала подсветкой сзади – видны буквы с обеих сторон. Разглядел он лишь готическую шапку:
«ВЕСТИ БЕЛЛОНЫ»
А ниже:
РОДЖЕР КАЛКИНЗ
Главный редактор и издатель
Он закрыл газету.
Девушки ушли к очагу.
Он встал, отложил газету на скамью, один за другим перешагнул три спальника и скатку.
– И что там?
В кулаке она по-прежнему сжимала гармошку.
Волосы коротки и густы. Глаза – она взглянула на него в упор – истошно-зеленые. Оперев тетрадь на сгиб локтя, свободной рукой отогнула картонную обложку и показала ему первую страницу. Ногти испещрены крапинами зеленого лака.
Верхнюю строчку занимала оборванная фраза каллиграфическим почерком:
собой ранить осенний город.
И взвыл, дабы мир дал ему имя.
По бокам у него побежали мурашки…
Изпотьма ответило ветром.
Что знаешь ты, знаю я: астронавты пролетны, и банковские клерки перед обедом поглядывают на стенные часы; капюшонны актрисы в сияющих рамах зеркал, и грузовые лифтеры пальцем втирают жир в стальной рычаг; студенческие
Она опустила тетрадь и вгляделась в него; зеленые глаза поморгали. Пряди волос стряхнули занозы теней на щеку.
– Что с тобой такое?
Его лицо потянулось к улыбке.
– Это просто как-то… ну, очень странно!
– Что тут странного? – Она закрыла обложку. – У тебя очень непонятное лицо.
– Я не… но… – Улыбка получалась какая-то не такая. То, что ее сбивало, помещалось на третьей вершине треугольника, коего нижние вершины – узнавание и неразумение. – Просто это так… – (Нет, начни заново.) – Ну, это так… Я, понимаете, много знаю про астронавтов. Я раньше читал расписания пролета спутников и выходил ночью, смотрел на них. И я дружил с одним банковским клерком.
– У меня была одна знакомая, она работала в банке, – сказала Милли. И другой девушке: – А у тебя не было?
Он сказал:
– И я прежде работал в театре. На втором этаже, мы вечно возили что-нибудь на грузовом лифте… – Эти воспоминания так легко восстановить… – Я про него как раз недавно думал – про грузового лифтера.
Они все равно смотрели озадаченно.
– Просто все это очень знакомо.
– Ну да-а… – Она большим пальцем провела по блестящей гармошке. – Я, наверно, бывала в грузовом лифте хотя бы однажды. Блин, да я в школе играла на сцене – в гримерной на раме зеркала были лампочки. И ничего странного.
– Но там дальше про студенческие волнения. И бодеги… Я только что из Мексики.
– Там нет никаких студенческих волнений.
– Нет, есть. Я однажды пережил студенческие волнения. Я покажу. – Он потянулся за тетрадью (девушка шарахнулась от орхидеи), свободную руку распластал по странице (девушка снова шагнула ближе, плечом погладив его руку. Под незастегнутой рубахой он увидел ее грудь. Ага-а), прочел вслух: – «…Пальцем втирают жир в стальной рычаг; студенческие хэппенинги с полными „фольксвагенами“ спагетти, рассвет в Сиэтле, автоматический вечер в Лос-Анджелесе». – И оторвался от страницы, опешив.