Новик, тихий и чурающийся публичности эрудит, почти всю жизнь странствовал по Европе, Северной Африке и Востоку. Работы его изобилуют образами, позаимствованными у маори и многочисленных культур, которые он с характерной проницательностью наблюдал и исследовал.
Новик приехал в Беллону вчера утром и не знает, сколько планирует здесь пробыть. На наш вопрос он, скупо улыбнувшись, ответил: «Ну, неделю назад я сюда не собирался вообще. Но пожалуй, рад, что собрался».
Для нас весьма почетно, что человек, достигший таких высот в сфере английской словесности, предмет всемирного восхищения…
– Ты что делаешь? – пробубнила она, отпав от него.
– Читаю газету. – Локти сморщило травой. Он сполз с одеяла до самых бедер.
– Уже вышла? – Она подняла голову в дымке заспанных волос. – Что, уже так поздно?..
– Вчерашнюю.
Она уронила голову обратно.
– В этом беда с ночевками на воздухе. Никак не проспать дольше пяти утра.
– Я думаю, уже восемь. – Он разгладил смятый низ полосы.
– Про что, – открыла глаза и сощурилась, – ты читаешь?
– Новик. Поэт.
– А, точно.
– Я с ним встречался.
– Правда? – Она снова подняла голову и перевернулась, содрав одеяла с его ноги. – Когда?
– У Калкинза.
Она подобралась к нему поближе, горячим плечом к его плечу. Под заголовком «В ГОРОДЕ НОВИК!» – фотография худого седоволосого человека в темном костюме с узким галстуком: он сидел в кресле, скрестив ноги и с такой гримасой, будто ему слишком ярко светят в лицо.
– Ты его видел?
– Когда меня побили. Он вышел и мне помог. Из Новой Зеландии; мне и показалось, что у него какой-то акцент.
– Я говорю: Беллона – маленький городок. – Она поглядела на фотографию. – А почему тогда тебя не впустили?
– С ним еще кто-то был – вот он развонялся. Негр. Фенстер. По гражданским правам, что ли?
Она сморгнула:
– Ты и правда с кем только не встречаешься.
– С Фенстером лучше бы не встречался. – И он фыркнул.
– Я же рассказывала, у Калкинза там уикенд за городом. Только этот уикенд семь дней в неделю.
– А как он успевает в газету писать?
Она пожала плечами:
– Как-то успевает. Или поручает кому-то. – Она села и похлопала по одеялам. – А где моя рубашка?
Ему понравилось, как у нее трепещут груди.
– Вон туда зарылась. – Он посмотрел в газету, но читать не стал. – Интересно, а Джордж у него бывает?
– Не исключено. Он же давал интервью.
– Мммм.
Ланья снова упала на траву:
– Ч-черт. Не может быть, что позже пяти утра. Ну ты сам подумай.
– Восемь, – постановил он. – По ощущениям – полдевятого. – И проследил за ее взглядом в сгустившийся дым над листвой. Снова опустил глаза – а она уже улыбалась, хватала его голову, притягивала ее за уши, покачав, к себе. – Он засмеялся ей в кожу: – Кончай! Отпусти!
Она медленно прошипела:
– Ой, я бы сейчас, – перевела дыхание, когда его голова отстранилась, прошептала: – еще поспала… – и локтем закрыла лицо.
Он погрузился в бронзовые кудряшки у нее под мышкой и распустил веки, лишь услыхав невнятный лай.
Он в недоумении сел. Лай пронзал даль. Он поморгал и в яркой тьме под веками брызнула масляная пыль. Недоумение обернулось удивлением, и он встал.
Одеяла опали по ногам.
Он ступил на траву, нагишом в мареве.
Собака вдалеке запрыгала и свернула в расселину меж холмов. За собакой шагала женщина.
Изумление предчувствия запуталось в головокружительном изнеможении утра и внезапного подскока.
Цепь оставила красные отметины на исподе предплечий и на животе, где он на нее давил.
Он натянул штаны.
В рубахе, расстегнутой поверх драгоценных слезок, он направился вниз по склону. Разок оглянулся на Ланью. Она перекатилась на живот и уткнулась лицом в траву.
Он шагал за женщиной (рыжей из бара), удалившейся следом за Мюриэл.
Прежде чем женщина его увидела, успел застегнуть одну пуговицу на рубахе. Женщина развернулась на отсутствии каблуков и сказала: