Во время этого первого пребывания в Барселоне Дали открыл для меня Параллело, нечто вроде испанской Пигали, Молино, где старый загримированный комик ходил вразвалочку, ссорясь с публикой, театр «Колсада», с его толстушками на высоких каблуках и актерами-мужчинами, тощими и коротенькими, систематически попадавшими впросак. Дали заметил: — Это миф о самке, пожирающей самца. Взгляните: девушки пышут здоровьем, а мужчин подобрали истощенных, как будто из них высосали всю кровь.
Однако представление было достаточно забавным, и публика, в основном простая, аплодировала каждой удачной реплике. Вероятно, для контраста кордебалет, который выступал между каждым действием, был достаточно патетичным. Из боковой ложи, где мы сидели, можно было хорошо рассмотреть пухленьких танцовщиц, явно не молодых, — должно быть их оставили в театре из жалости. Я указала на это Дали, который прокомментировал: — Это все христианские добродетели. Я вижу, от вас ничто не ускользает.
В последующие дни мы без конца спорили о христианских добродетелях, и, развивая тему, как обычно, раздули ее до необыкновенных размеров.
В «Рице», как и в «Мерисе», в Барселоне, как и в Париже, Дали жил согласно установленному ритуалу. Обедал и ужинал в одном и том же ресторане, пил чай или коктейль в гостиной своего номера в окружении двора, причем особо привилегированные придворные отправлялись с ним в ресторан или на спектакль. Счета всегда были астрономическими, поскольку Дали заказывал шампанское, виски, икру, а кресла только в партере. Мы никогда не ходили в кино. Дали испытывал перед ним ужас. Иногда, правда, он ходил в кино с Галой, но всегда критиковал фильм, невзирая на качество, издевался над мизансценой и условной игрой актеров. Он любил только Бунюэля, да и то потому, что ему завидовал, и Стэнли Кубрика. Все прочее для него не существовало. Даже Феллини был для него слишком итальянским.
В это время Феллини готовил свой «Сатирикон», и некоторые мои друзья отправились в Рим, в надежде быть ангажированными для этого колоссального полотна. Требовались длинноволосые молодые люди, эфебы, чернокожие танцовщицы. Дониаль Луна, которую я встречала в Кадакесе, была приглашена на роль колдуньи. Она предложила мне попробоваться у Феллини. Дали замолвил за меня словечко, и в октябре я уехала в Рим.
Я провела два дня с Луна в местном отеле и сопровождала ее в Синеситту. Феллини был очень занят, и его трудно было поймать. В конце концов он пригласил мою подругу и меня пообедать вместе с ним, а также главным героем будущего фильма, Хирамом Келлером, и его женой в одной траттории старого Рима. Я была удивлена простотой и любезностью Джульетты Мазины и смогла оценить дружескую теплоту этого обеда. Стоял вопрос об участии в проекте Дали. Феллини обожал Дали, но считал, что с ним невозможно работать в одном фильме из-за его непрактичности. В конце обеда он мне сказал:
— Ты красива. Очень красива. Но понимаешь, я ищу женщин, которые весят 150 кг, карлиц, монстров, но не красивых молодых блондинок. Возвращайся, когда станешь безобразной.
Я поняла смысл его слов гораздо позже, посмотрев «Сатирикон», но в тот момент я никак не могла понять, почему моя красота стала непреодолимым препятствием.
Я вернулась крайне разочарованная и позвонила Дали из Лондона:
— Вы были в Сикстинской капелле? В Колизее? В храме Браманте? Вы позвонили князю Русполи?
Нет, я ничего этого не сделала.
— Иногда я вас не понимаю, — сказал он. — Вы были в Риме, самом красивом городе мира, и вместо того, чтобы этим воспользоваться, вы всюду таскались за негритянкой, балующейся наркотиками! Невероятно! Когда вас оставляешь одну, вы становитесь маниакально депрессивной. В Париже мне надо будет заняться вашим воспитанием.
И он повесил трубку.
Глава 7
Из трактата Дали «Моя культурная революция»: «Я, Сальвадор Дали, верный сын римской католической церкви, монархист по убеждениям, со всей скромностью и, в то же время не скрывая своего ликования, констатирую, что все стремления современной творческой молодежи сконцентрированы вокруг одной-единственной добродетели: противостояния буржуазной культуре. (…) Там, где пройдет культурная революция, пустит корни фантастика».