— Не преувеличивайте, — запротестовала я, — это все-таки Брижит Бардо. Миллионы мужчин хотели бы оказаться на вашем месте.
— На самом деле? Невероятно.
Я еще раз нашла его несправедливым. Секс-символ есть секс-символ, не одна только Гарбо заслуживает лавров.
— Ах! — продолжал он. — Я знал Мерилин Монро. У нее в лице было что-то детское, и при этом она была так соблазнительна. Это контрастировало с ее огромной грудью, которую она демонстрировала все время, что так нравилось американцам. Я даже устроил ей рандеву в «Сан-Режисе» с Домингуином, тореро, но все расстроилось. Она вынуждена была отказаться от приглашения. Жаль, он был так красив, одет в костюм матадора. Видите ли, проблема состоит в том, что люди не одеваются в соответствии со своим образом. Эта Брижит Бардо, например, была одета, как все. Когда мы приходили к маркизу де Куэвасу, он принимал нас полулежа на своей парадной кровати. Он никогда на ней не спал, для этого у него была другая кровать, более скромная. Он настаивал на том, чтобы его друзья, приходившие к нему на чай, приходили только в своем «законном» виде. Отец Юнтель — в сутане, Грета Гарбо — в костюме Греты Гарбо и обязательно в черных очках, Домингуин только в костюме тореро, я в костюме Дали, со своими знаменитыми усами. Это гораздо театральнее и несомненно красивее!
Я мысленно спросила себя, в каком виде я пришла бы к маркизу. Конечно, как модель Дали с его фотографией в руках…
Под Рождество Париж, казалось, был усыпан блестками, и всюду горели свечи.
Елисейские поля были роскошно убраны. Впервые я собиралась провести праздники с Дали и Галой. Я купила специально для мэтра маленькую лампу в стиле 30-х годов в виде лунного Пьеро, которую он заметил однажды в витрине, провожая меня домой. Она стоила недорого и подходила к сумрачным планариям «Мериса». Это было новое открытие Дали: необыкновенно длинные рулоны белого пластика, похожие на гигантских дождевых червей. Их голова походила на ленточного глиста и занимала середину комнаты. Нужно было перешагнуть через рулоны, чтобы добраться до телефона.
Красивым было только их имя. Дали прислонил к стене огромную репродукцию скульптуры Гауди «Христос». И, чтобы в гостиной и шагу ступить было нельзя, он велел поставить там раззолоченную тройку, украшенную хорошенькими подушечками. Этот предмет был темой одного его «мечтания», в котором он видел Галу в виде маленькой русской, едущей зимой на тройке. Поскольку он только что проиллюстрировал «Венеру в мехах» Захер-Мазоха, один мужской журнал загорелся идеей сделать фоторепортаж на эту тему. Поэтому комната, и без того заставленная, была загромождена фотографом и его аппаратурой, меховыми манто, одолженными в магазине. Я была Вандой, Венерой в лисьих и собольих манто, а Дали, сидя у моих ног, вращал выпученными глазами. Я сидела в санях, устланных шкурами пантер, и должна была иметь дикий и агрессивный вид фатальной женщины. Это так мало соответствовало моему характеру, что я хохотала в промежутках между съемками, к большому огорчению бедного фотографа, и без того пострадавшего от Дали, портившего одно фото из двух.
Дали часто говорил, что люди ошибаются, видя во мне злое и садистское существо. Он единственный смог разглядеть во мне чувствительную и ранимую женщину, наивную и невинную. Однако ко мне приросла репутация женщины-вамп, пожирающей мужчин, и приросла надолго, а когда я стала петь, меня попросили даже ее усилить. На самом деле я была скорее сентиментальна.
Однажды в «Мерисе» появилась молодая парикмахерша из Кариты, достаточно красивая брюнетка. Дали нашел ее «типичной» и попросил ему позировать. Она позировала обнаженной и в течение всего сеанса рассказывала Дали, что я — ее кумир, и даже показала мое фото, вырезанное из какого-то журнала. Дали, впечатленный таким совпадением, решил его использовать и сделал коллаж моего лица и Венеры Боттичелли. Он велел увеличить этот коллаж до размеров гигантского фото, украшавшего впоследствии мою квартиру в Лондоне. Этот шедевр, возникший по вине случая, занял всю стену моей спальни.
Чудесный рождественский вечер мы провели с друзьями в «Максиме». Гала была великолепна в расшитом золотом платье, и при ней чистый Дали. Я доставила им в отель лампу-Пьеро, которую Дали нашел замечательной, а Гала подарила мне сумочку от Шанель, настоящую, из набивной кожи, с золотой цепочкой. «Вместо корзинки», — сказала она, улыбаясь. Я тотчас обновила подарок.
Чтобы достойно провести новогодний вечер святого Сильвестра, Дали решил осуществить турне великих герцогов. Он зарезервировал столик в «Дон Камильо», другой в «Оре де буа», еще один в «Бэль эпок». Мы бегали от одного столика к другому: ели за первым, смотрели спектакль за вторым (Дали очень смеялся во время номера Жерара Сети, с его носками на все случаи жизни), а за третьим пили шампанское. С нами был молодой пианист Оливье Грефф, болтавший с Галой. В полночь, при двенадцатом ударе оркестра, Дали и Гала поспешили проглотить 12 виноградин с шампанским, согласно русской традиции. Мэтр полез в карман, чтобы проверить, на месте ли заветное дерево, приносящее счастье, и обнял Галу. Это был достаточно бешеный ритуал, даже на фоне криков «Виват!» и пожеланий счастливого Нового года, звучавших вокруг нас.