Какой там гений, ни один из моих любовников не отважился на это. Впрочем, этот жест был скорее проявлением фетишизма, чем любви. Я вспомнила «дневник горничной» Бунюэля.
Дали встал передо мной на колени, страстно прикоснулся губами к моим ступням. Я была смущена. Он тяжело дышал. Поднявшись, он подавил свой вздох и сказал:
— Такие вещи всегда вызывают у меня ужасное волнение. Это перехватывает дыхание.
Он взялся рукой за горло. Я сказала, что была и растрогана, и смущена видеть его у своих ног.
— Я вас люблю, — сказал он хриплым голосом. — Это настоящая страсть. Я люблю вас все больше и больше.
Покидая С'Агаро, мы остановились в Фигерасе. Перед ужином у Дюрана мы посетили ramblas, скромнее барселонских, но с улочками и лавками, не лишенными шарма. Мэтр поздоровался с господином Мели, фотографом (его магазин назывался «Мели Колор»), остановился около библиотеки, где беззубый старик в огромных очках продавал развлекательные испанские журналы: «Lecturas», «Garbo», «Diez minutos», «Cinegramma», «Semana». Журналов было великое множество.
— Взгляните! — сказал Дали. — Каждую неделю выходит все это. И цветное, конечно. В Америке есть только «Times» и «Newsweek». Вы хотите знать, где состоялась свадьба Онассиса? С кем живет Брижит Бардо? Что поделывает Софи Лорен? Вы покупаете все эти журналы, и вы осведомлены. Испания — другая — добавил он, вспомнив рекламный лозунг.
Мы прошли мимо памятника Нарисо Монтуриолю, изобретателя подводной лодки, родом из Фигераса, мимо магазинов с эспадрильями не больше 36-го размера. Дали показал мне старый городской театр. «Здесь будет мой музей», — сказал он с гордостью. Театр был разрушен во время войны, и теперь от него остался только фасад. Внутри громоздились обломки и всякий строительный мусор, но еще можно было разглядеть то место, где когда-то возвышалась сцена.
— Внутри все останется как есть, — объяснил Дали. — Эта каменная стена очень красива. Но над сценой будет прозрачный геодезический купол. Это будет грандиозно!
Не хватало только согласия генерала Франко. По словам Дали, это был вопрос нескольких недель и можно было начинать строить уже сейчас. Он грезил прекрасными статуями, черными комнатами, на фасаде должны были быть копии гипсовых античных слепков.
— Вы знаете, Капитан так хитер! Он уже купил соседний дом, там будет магазин афиш и литографий. А Дюран хочет открыть напротив закусочную с horchatas (миндальным молоком) и сэндвичами.
Музей Дали не будет похож на все остальные музеи.
— Я хочу, чтобы в нем веселились. Дети не будут скучать, как в Лувре. Мне нужны разные изобретения, волшебные вещи. Я создам Далилэнд!
Мы поужинали у Дюрана, в уединенном зале, скрытом от туристов и украшенном огромными бочонками с вином, ратафией, хересом. Дали заказал котлеты, а для меня — цыпленка с чесноком. На закуску нам предложили первые дыни. «40 карат?» — спросил Дали. «Несомненно», — ответил Дюран.
Дали продолжал рассказывать о своем музее. Нужно сделать так, чтобы музей посещали все туристы, приезжающие в Испанию. Никто не избежит тотальной кретинизации!
После ужина Дали предложил мне пойти в кино, он, никогда туда не ходивший!
— Это не как в Париже. Мы пойдем в маленький кинотеатр моего детства. Я хочу вновь пережить с вами воскресные киносеансы, когда я водил местных девочек на звуковые фильмы.
В Фигерасе было всего два кинотеатра. В одном шел «Лев зимой» с Кэтрин Хепберн. В другом — научно-фантастический фильм с динозаврами и доисторическими монстрами. Дали предпочел динозавров.
— Кэтрин Хепберн — тоже динозавр, но из тех динозавров, которых я совсем не люблю. Она всегда качает головой в знак отрицания. Синдром Паркинсона!
Фильм был совершенно неинтересным, к тому же я вынуждена была сама купить билеты, потому что у Дали не было с собой денег, но это его не смутило. Дали время от времени сжимал мою руку. Как у Пруста… Мы вышли через полчаса, потому что фильм был дебильным, но Дали успел насладиться этими мгновениями возвращенной молодости. Он поблагодарил меня:
— Вы не можете себе представить, что значило для меня пройтись с вами по Фигерасу, повести вас в кинотеатр моего детства. Когда мама меня спрашивала: «Сердечко мое, что ты хочешь?», — я всегда отвечал, что хочу в кино.
Мы прибыли в Кадакес очень поздно, я познакомилась с новой бонной по имени Маргарита. Это была молодая улыбающаяся брюнетка, приятнее Розы, уехавшей работать в Париж к Капитану.