На самом деле у меня были способности к языкам, и в течение нескольких лет я ездила в Перпиньян к моим друзьям. Но у него исчезли всякие сомнения: я была каталонкой.
Вскоре появился молодой фотограф из С'Агаро с нашими фотографиями. Я нашла его достаточно симпатичным и попросила Дали, чтобы он поснимал нас здесь. На следующий день фотограф поехал с нами на лодке искать морских ежей к La Farnera. Он снял нас на фоне скал, потом меня в позе Анжелики, над которой Дали хотел работать в мое отсутствие.
Мои волосы отрасли достаточно быстро, но Дали больше нравилось, когда они были светлее. Я всегда была тощей, но начала смуглеть. Дали забавляли мои внезапно появившиеся веснушки. Обычно он их ненавидел и испытывал ужас перед короткими американскими носами. Мэтр предпочитал овальные лица с классическими чертами. Я не понимала, почему он находил меня такой красивой, ведь я совсем не соответствовала его представлениям о красоте.
После купания мы пообедали с отличным аппетитом. Пакита приготовила вкусный компот из свежих фруктов и дыни. На второе были поданы голуби с картофелем. Я посочувствовала участи бедных птиц, но съела их не без удовольствия. Дали рассказал мне о маленьком белом кролике, жившем у Галы. Она его так любила, что всюду возила с собой. Он спал с ней в одной постели и ел вместе со всеми за столом. Его воспринимали как маленького ребенка, прислуга его обожала, Гала — лелеяла. Когда в октябре она решила уехать в Париж, слуги спросили, что она собирается делать с кроликом: забрать его с собой на зиму или оставить в Кадакесе, где за ним присмотрят. Гала не стала долго раздумывать по этому поводу и решила, что из кролика нужно приготовить рагу. Кухонная прислуга была в ужасе. Бонны плакали, никто не хотел убивать кролика. Но Гала держалась молодцом и решила принести в жертву бедное животное. Я спрашивала себя, случилось ли все это на самом деле или было выдумано, чтобы создать миф о жестокости и эгоизме семейства Дали.
После обеда Артуро, не спросив моего согласия, поставил пластинку с сарсуэлой, традиционной музыкальной комедией, называвшейся «Molinos de Vientos» («Ветряные мельницы»), о любви моряка и голландской крестьянки. Дали упивался:
— Когда мы будем в Барселоне, я поведу вас в театр на сарсуэлу. Это будет чудесно! Я вспоминаю одну замечательную вещь, которую не ставили уже многие годы «La corte del Pharaon» («Двор фараона»), потому что она слишком пикантная. С самого начала становится известно, что у героя больше нет «лимузина», в это «стратегическое» место попала стрела. И все это на фоне пирамид. Вавилонские женщины поют: «Aie que, aie que mareo, que mareo». «Mareo», как вы знаете — это «тошнота».
Придумал ли он все это? Меня тошнило при одной мысли о кролике Галы.
После сиесты и работы в мастерской Дали принимал посетителей. Пришел возможный покупатель, потом журналисты, фотографы, молодые люди, шатавшиеся по деревне. Часто я должна была их занимать, пока мэтр заканчивал небо на своей картине или переодевался. Однажды, в первый раз за долгое время, к нам пришел Марсель Дюшамп. Понимая, что разговор зашел в тупик, я предложила ему партию в шахматы. Дюшамп выиграл за несколько минут, и тут как раз подоспел Дали. Он сел на мое место и стал играть с Дюшампом. Вместо того, чтобы защищать короля и королеву, он пустил их в ход сразу же.
Эта тактика, противоположная всякой логике и здравому смыслу, раздражала противника, не понимавшего причины подобного самоубийства. Несколько раз Дали выигрывал у меня таким образом. Он причинил немало хлопот Дюшампу, который все же овладел ситуацией и выиграл. Мало-помалу дворик опустел. Близнецы были теперь диоскурами только по имени. Этим летом они жили в пещере, страшно грязные и молчаливые. Колумбиец Карлос, актер из «Волос», был в Кадакесе проездом. Он спешил в Индию на поиски какого-нибудь гуру.
Однажды вечером Дали испустил крик испуга, вскочил, перевернул стул и побежал прятаться, как будто его преследовал дьявол.
— Кузнечик! Там, там огромный кузнечик, смотрите! Быстро убейте его! Убейте!
Он был на самом деле испуган. Насекомое было убито, к Дали вернулось присутствие духа, и он снова сел около меня.
— Это ужасно. Я ничего не могу поделать, но я страшно боюсь кузнечиков. Они приносят несчастье, вцепляются вас и больше уже не оставляют вас в покое.
Я заговорила о других наводящих ужас насекомых, о богомолах, пауках.
— Нет, нет! — прервал он. — Кузнечик хуже всего. Это мой кошмар. Я изобразил это однажды на картине, чтобы избавиться от наваждения, но увы… Кузнечики продолжают наводить на меня страх.
Дали пригласил во внутренний дворик труппу танцовщиков и танцовщиц, исполнителей фламенко. Парни с прилизанными волосами и нахмуренными бровями, щелкали каблуками и пели, девушки, взмахивая черными волосами и подолами платьев в горошек, кружились с сосредоточенным и презрительным видом. Один танцор показал мне несколько «па» фламенко и каталонской румбы, потом гитана взялась погадать мне по руке: — Через несколько лет — вам исполнится 30, вы начнете жить совсем по-другому. Это будет ваша вторая жизнь.