Перед самым возвращением в Кадакес, где нас ждала Гала, Дали устроил для меня ужин. Жан-Клод Верите, которого Дали называл не иначе как дю Барри, прибыл в сопровождении моделей. Много говорили о выходе кишечных газов. Дю Барри вставлял в разговор каламбур за каламбуром. Дали рассказал, что было время, когда венецианские куртизанки употребляли специальные порошки, чтобы заглушить неприятный запах ароматом фиалки или жасмина. Когда один иностранный путешественник взялся критиковать этот обычай, куртизанка испортила воздух в помещении и сказала: «Ну, дорогой, это напомнит вам вашу страну». Дали истерически захохотал. Люди за соседними столиками обернулись к нам, но это не могло помешать нашей компании веселиться. Всем было весело, кроме меня, так как я должна была вскоре покинуть Кадакес. Конечно, только на несколько недель, но у меня совсем не было желания возвращаться в дом на Элвестон Плейс.
Я попросила пианиста сыграть «Амаполу», арию Мака, которую Дали заставил меня полюбить. На следующее утро Дали оставил около моей двери послание и убежал. Это была маленькая, только что нарисованная акварель: цветок мака был, пожалуй, единственной яркой деталью рисунка. Черная тушь подчеркивала сердцевину цветка, из которого только что выпорхнула черная ласточка. Да, я, подобно ей, собиралась покинуть дом мэтра. Дали подписал акварель и оставил мне маленькое послание: «Для Аманды, Амаполы». Когда я его поблагодарила, он сказал: — Я никогда никому не дарю своих картин. Гала этого не хочет. Я сделал одноединственное исключение для вас. Я знаю, что вы не богаты, но не продавайте ее, пожалуйста! Я не могу давать вам деньги. Это было бы некрасиво по отношению к Гале, даже если бы она об этом не знала. Я не могу причинять ей боль. Конечно, все было бы по-другому, если бы мы поженились, но я не бигамен. Гала — моя законная жена, и она для меня превыше всего.
Он проводил меня до двери отеля, где мы встретили Ксавье Сюгуа, вице-короля «ча-ча-ча», соотечественника Дали, который ехал на «Роллс-Ройсе», зарегистрированном как «ягуар». Они обнялись, и эта неожиданная встреча сократила минуты нашего расставания. Увы, меня ждал самолет.
Глава 15
«Vogue» должен стать ярмаркой тщеславия и на этом основании кристаллизировать все тенденции современной жизни и передавать их, а, главное, — делать бессмертными тех людей, которые существенно повлияли на нашу эпоху».
Дали — Эбу Дорсею. Опубликовано в «Herald Tribune» 10 декабря 1971 года.
Мой лондонский дом очень изменился. Там обосновалась одна американка со своим дружком, барабанщиком из рок-группы. Кроме того, мы обзавелись новым жильцом в лице музыканта Грехема Белла, а Эндрю взял себе кошку. Дом был переполнен, ванная постоянно занята. Все вокруг покрылось слоем грязи. Я наконец-то узнала все недостатки жизни в компании. Разница между этой жизнью и той, которую я вела с Дали, лелеявшим меня как собственного ребенка (что было особенно удивительно с его стороны, ведь у него никогда не было детей), была вопиющей. Дали более или менее догадывался о моем лондонском образе жизни, но Гала была уверена, что я живу, как в сюрреалистские времена, что у меня есть собственный салон, где я принимаю молодых художников и поэтов. Дали уверил ее, что я — нечто вроде современной Мари-Лор де Ноай. В моем доме жили действительно два музыканта, один писатель — Эндрю, актриса — Пат и молодой режиссер Дик. Я давала приют многим заезжим артистам, но я была далека от того, чтобы строить из себя Вирджинию Вулф или виконтессу де Ноай 70-х годов.
Однажды утром Дали позвонил и сообщил, что в Лондоне будет проездом молодой испанский гранд из Севильи. Гала попросила его зайти ко мне и посмотреть, как я живу. Игнасио де Медина Коэли, герцог Сеговии, наследник дворца Пилатос в Севилье, однажды вечером постучал в мою дверь и вежливо спросил, здесь ли живет мадемуазель Аманда Лир. Его испанский акцент наводил ужас на окружающих. Дверь открыла Пат. Она была в очень возбужденном состоянии, потому что как раз репетировала пьесу для театра Челси. Она провела герцога в гостиную и крикнула мне: «Аманда, тебя спрашивает какой-то испанец!» Я как раз кончала одеваться. Пока он сидел внизу, у Пат возникла издевательская идея взять с него контрибуцию. Она принесла Игнасио наш сломанный пылесос и без всякого стеснения попросила несчастного герцога заняться им, если он, конечно, смыслит хоть что-нибудь в технике. Когда я спустилась, то увидела моего испанского гранда с отверткой в руках. Бедняжка! Он пытался починить наш пылесос. Игнасио был молод и хорошо воспитан: просьба починить пылесос в незнакомом доме, казалось, не очень его смутила, но я была ужасно расстроена. Я повела его ужинать, а потом мы отправились танцевать в модный кабачок «Трампс». Он был скромным и сдержанным, но мне показалось, что лондонская фауна его развлекла. Он рассказал мне о Feria, ежегодном событии, собиравшем на Пасху сливки общества Испании и Европы. Если бы мы приехали на будущую Feria в Севилью (под «мы» подразумевалась я и Дали), он был бы очень польщен принять нас в своем доме Casa Pilatos — великолепном мавританском дворце в духе «Тысячи и одной ночи», где сняли несколько сцен для фильма «Лоуренс Аравийский».