— Это полный упадок, — поделился он. — Представляете, они в целях экономии перестали подавать на завтрак вишни в грейпфрутовом соку!
Король-солнце, как всегда, в хорошем настроении, расспросила меня о Рикки. Она никак не могла понять, почему я не влюблена в него, ведь он так щедр со мной. Симон Вейнтроп, деловой человек, с которым Дали подписал несколько контрактов, представил нам певца Майка Брэнта. Он был тогда всеобщим кумиром, и его появление в «Максиме» вызвало ажиотаж. Однако он вел себя очень просто и много рассказывал мне об Израиле.
Несколько дней спустя Вейнтроп подарил Дали беговую лошадь. В воскресенье, когда мы планировали выставить ее на бега, Дали решил, что для этого нужно отправиться в Лонгшамп. Ни он, ни я никогда там не были, но Людовик XIV оказалась знатоком в этой области. Мы должны были выглядеть очень элегантно. Дали заказал себе серожемчужный фрак с цилиндром и отправил меня к мадам Полетт, на авеню Франклин-Рузвельт. Она сшила для меня белый капор с вуалью, украшенный искусственными цветами. Моя шляпка была смешной, но запоминающейся. Я щеголяла шелковой блузой от Сен-Лорана и высокими каблуками. Но увы, несмотря на все это великолепие, я чувствовала себя неловко и не на своем месте. Дали в качестве напутствия похлопал лошадь по холке, поздоровался с Марией Феликс, неотразимой в своей чернобурке, и мы заняли места на трибуне ипподрома, рядом с Жаном Габеном. Он выглядел очень солидно в своей твидовой шляпе. Габен дружески болтал с нами обо всем, кроме лошадей.
Наша лошадь не выиграла. Вообще ее содержание стоило ужасно дорого, и Дали быстро от нее избавился. Нам остались забавные фотографии и капор от мадам Полетт, тоже очень дорогой. Дали решил употребить шляпку в полезных целях и хоть как-то оправдать затраченные на нее деньги. Он водрузил ее на манекен 30-х годов, стоявший в его ателье. Потом он сам стал ее носить и загорал в ней у нашего бассейна. Очень скоро она порвалась в нескольких местах и приобрела плачевный вид.
Рикки с нетерпением ждал меня в Лондоне. Он собирался в первый раз участвовать в автогонках «гран-при» Монте-Карло. Его сестра Путци и их старая гувернантка решили присутствовать на этом событии. Мы остановились в «Эрмитаже». В последний раз я была в Монте-Карло с Дали, он еще потом уплыл на «Микеланджело». Мы выпили по чашечке чая в отеле «де Пари», и Рикки поделился со мной новостями. Улицы Монако были перегорожены, путь автомобилистов отмечен снопами соломы и барьерами. Мы встретили Джекки Стюарта, Эмерсона Фиттипалди. Рикки нервничал, не находил себе места. В полдень он ушел на испытания, и я осталась ждать его в нашей спальне. Когда в дверь постучали, я крикнула: «Входи, дорогой!». Но вместо «дорогого» вошел молодой человек весьма соблазнительной наружности. Это был Франсуа Север, тоже гонщик и друг Рикки. Он оказался нашим соседом. Мы стали ждать Рикки вместе, и я предложила ему чай. Он напомнил мне, что мы несколько раз встречались в Париже в компании Дали, на нескольких вечерах. Он тогда был с Кристин де Карамон. Дали его видимо, изрядно позабавил, и он задал мне несколько вопросов о мэтре. У Франсуа была самая обезоруживающая на свете улыбка. Я нашла его таким соблазнительным, что от его чар меня могло спасти только внезапное появление Рикки. Он не участвовал в завтрашних соревнованиях, вел себя раскованно и флиртовал, улыбаясь. Пришел Рикки, возбужденный приближением гонок, и даже не заметил моего смущения. Он обсуждал с Севером машины, а потом мы отправились выпить кофе в кафе «де Пари», где Путци и ее бой-френд Мим Скала присоединились к нам.
Как всегда накануне гонок, Рикки спал мало. Утром он нервничал и был совсем не в форме. В компании нескольких друзей я наблюдала за гонками с балкона первого этажа нашего отеля. Рикки вышел из гонок через несколько кругов.
Вернувшись в «Эрмитаж», он сказал мне, что так произошло по вине мотора. Мы сели на первый самолет, летевший в Ниццу, не дожидаясь конца гонок. В Лондоне он вернулся к своей работе, врывался в нашу квартиру, как ветер, и, как только мог, возвращался к своим машинам. Я была брошена и до смерти скучала, мне даже не удалось окончить картину, начатую в Париже, где Дали вливал в меня силы. Он мне часто звонил из Кадакеса: жинесты были в цвету, ожидается замечательное лето. Я говорила ему, что ужасно скучаю, что моя тоска никогда не кончится. Я не была создана для того, чтобы сидеть одной в красивой квартире и ничего не делать с утра до вечера. Рикки воспринимал меня как предмет роскоши, и это положение дел меня не удовлетворяло.