Я вернулась в Кадакес, чтобы провести остаток лета с Дали. На въезде в Фигерас я впервые заметила огромное оливковое дерево, посаженное перед лавочкой сувениров и называвшееся, само собой разумеется, l'Olivero. Я рассказала о дереве Дали, и он пришел в восторг:
— Если оно действительно исключительное, оно будет в моем музее! Я так хочу. Завтра же мы отправляемся его искать.
Он поторопил Сабатера, молодого фотографа, все больше и больше вертевшегося вокруг мэтра, чтобы тот потолковал с хозяевами дерева.
Сабатер подтвердил, что это оливковое дерево было совершенно необычным, и сообщил нам, что его владельцы не запросят много за его пересадку:
— Я собираюсь сделать из него памятник и, поскольку это подарок Аманды, я посажу дерево на площади перед музеем.
Оливковое дерево лишь символически можно было назвать моим подарком, потому что цена на него мгновенно подскочила, когда хозяева узнали, что странный покупатель никто иной, как Дали. Они стали говорить, что это дерево уникально и что ему уже несколько сот лет, и без конца поднимали цену. После многочисленных споров Дали согласился обменять одну из своих акварелей на дерево.
Я понемногу стала выходить из состояния депрессии, и поэтому сентябрь был для меня гораздо приятнее, чем начало лета. Однажды утром к Дали приехал Шарль Трене с целой командой телевизионщиков. Трене и Дали давно знали друг друга, и наш гость ужинал с нами. Перед этим они с Дали пели хором около бассейна и ребята с телевидения снимали эту сцену. Для съемок Трене использовал специальный порошок, отбеливавший зубы, как это делают многие артисты. Дали оставался уверен в том, что это не порошок, а разновидность майонеза, и мои объяснения его не убедили.
Мэтр познакомил меня с художником из Кадакеса, Антонио Питхотом, который тщательно копировал все камни, встречавшиеся ему на пути. В результате его картины были настолько реалистическими, что можно было принять их за действительность. Дали считал его талантливым и предложил выставить его полотна на первом этаже музея, где мэтр хотел устроить специальный зал для картин молодых художников.
Мы часто ходили смотреть на то, как идут работы, в сопровождении Рамона Гвардиолы, мэра города. Открытие музея было назначено на следующий год. Дали часто возил меня на озеро Вилабертран, которое он хотел купить в память о своем детстве. На самом деле это был довольно обширный водоем, населенный лягушками, с маленьким островком посредине. Солнце садилось. Сумерки навевали какую-то печаль, и Дали сравнил пейзаж с картиной Модеста Ургеля, художника XIX ст., который изображал лишь меланхолические кладбища.
Однажды мы решили нанести визит Жозефу Пла, старому каталонскому писателю, жившему недалеко от Ля Бизбал, в большом сельском доме. Я никогда не видела настоящего сельского жилища, и этот визит навсегда запечатлелся в моей памяти. Первой вещью, поразившей меня, была огромная черная печь на кухне, где Пла нас принимал. Он угостил нас горячим шоколадом и бисквитами. Дали спросил, где туалет, и, вернувшись, посоветовал мне обязательно туда зайти. Это место не было особо чистым, но я не заметила ничего особенного. Вернувшись, я спросила у Дали, что же, собственно, я должна была заметить.
— Там, внизу, вы ничего не заметили? И это вы, с вашими стрекозиными глазами, от которых ничего не ускользает? Вы не заметили экскременты, принадлежащие Пла? Это колоссально! Это дерьмо может о многом рассказать. Оно меня восхитило. Как только я его заметил, я со своим методом критической паранойи определил, что это что-то необыкновенное. Грандиозное! Остается только узнать, что…
Он просто упивался этими разговорами и не унимался весь вечер:
— Дерьмо обыкновенного человека не имеет ничего общего с дерьмом человека искусства. Оно благородно, оно необыкновенно! Один художник даже выставлял свое дерьмо в баночках с этикетками и датами. Это было чудесно!