По правую руку от Кудряша Красноморов заметил высокую серую папаху Бурова-Каурова. Место слева занимал глава городского лабаза, тоже мало известный Красноморову человек.
Над гудевшей и волновавшейся толпой поднимался пар. Кудряш встал и, рубанув рукой воздух, громко произнес:
- Господа! Прошу внимания, господа! Мы собрались здесь, чтобы внимая гласу нашего многострадального народа, раз и навсегда избавить Город от страха и опасности, о которых, как невинное дитя, не подозревая, он пребывал в неизвестности столько лет. Глас народа - глас божий! Кто желает высказаться, господа?
Толпа заволновалась. Лица букреевских женщин скорбно застыли. Потом в рядах началось шевеление и к столу, возвышавшемуся над утоптанным снегом, стали подталкивать Гегемону Маркеловну.
- Господа! От имени народа слово предоставляется нашей старейшей и уважаемой горожанке госпоже Морозовой-Фрост.
Гегемона громко высморкалась в извлеченный из муфты платок и шагнула к столу.
- Давай, старая, не тушуйся!
- Хватит, натерпелись...
- Чего лыбишься? - закричали Красноморову. - Сиди теперь в своей клетке.
- Зверь - он и есть зверь...
- Скажу как на духу, - проскрипела Гегемона.
- Громче говори, старая! Громче, - закричали в толпе.
- Как на духу скажу, чтоб мне с этого места не сойти. Он порчу навел на нашего кормильца! Он убийца! Предлагаю лишить вырожденца жизни.
- Лишить... - подхватила толпа. - Лишить...
В задних рядах толпы поднялось волнение.
- Несут... Несут...
И действительно, двое курсантов волокли парусиновые носилки, на которые был навален целый ворох шуб. Около стола носилки опустили. Шубы зашевелились, из-под них показалась медвежья голова следователя по фамилии Гриб. Физиономия Гриба выглядела скорее испитой, нежели болезненной, что подтверждал и неуверенно шарящий в поисках фокусировки взгляд страдальца.
Наконец маленькие медвежьи глазки, прикрытые стеклами очков, нащупали Красноморова.
- Это преступник, господа. Он заслужил наказание, - прохрипел следователь и бессильно упал на носилки.
Толпа взвыла.
На помосте рядом с клеткой оказались люди. Красноморов сжался. Вообще-то он не считал себя трусом, но, может быть, жизнь и не ставила его в условия, требующие особой смелости. И он совсем не представлял себя один на один с разъяренной толпой.
- И откуда берутся такое ироды? - кричали в толпе.
- Известно откуда... Ученые, так их перетак... технари - одно слово!
- Позакрывать эти лабораториумы надобно! И немедля! Выжечь гнездо змеиное!
Помост трещал под тяжестью стремившихся влезть на него людей. Страх перед толпой парализовал Красноморова. Он как-то отстраненно, как наблюдатель извне, полумал: кто эти люди? И почему они так озлоблены? Кто они, эти курсанты, тупо исполняющие чужие приказы, не мысля, не вникая; лабазники, селяне, понаехавшие на столь редкое и невиданное событие, как гражданская казнь? Или тружане с мукомольного завода... Откуда такая неистовая ненависть слепая ненависть к Красноморову, которого они в глаза прежде не видели? И даже не к нему лично, но к представителям науки, к знаниям. Красноморов с удивлением отметил, что никогда не интересовался социальной структурой Города за пределами научного круга. А надо бы... Ведь этих людей особо не просвещали.
- Это он в Беличьем порчу навел, - услышал Красноморов, - а потом, когда его раскусили, кормильца истребил...
- А может, не он один такой? Надо бы и сообщников укокошить.
- В шахту старую его...
- И следователя чуть на тот свет не отправил, - не унимался кто-то.
- Огонь возле клети, и дело с концом!