Рис. 1 – единственное изображение во всем «Происхождении видов», оно появляется в четвертой главе «Естественный отбор», в части «Дивергенция признака». Дарвин называет это дерево в тексте «диаграммой», словно подчеркивая то, что она должна иллюстрировать взаимосвязь между двумя переменными: история находится на вертикальной оси, обозначающей постепенное течение времени (каждый промежуток – «тысяча поколений»), а форма – на горизонтальной оси, показывающей морфологическую диверсификацию, которая в конечном счете приведет к «различающимся разновидностям» или полностью новым видам.
Рис. 1. Дивергенция признака
Рис. 2. Языковые деревья
Горизонтальная ось показывает формальную диверсификацию… Но Дарвин употребил более сильные слова: он говорит об «этом довольно сложном вопросе», потому как формы не просто «изменяются», они все больше отличаются друг от друга. То ли в результате геоисторических случайностей, то ли под действием специального «принципа» (насколько мне известно, вопрос остается открытым) расхождение пронизывает всю историю жизни, определяя ее морфологическое пространство как расширяющееся по своей сути. «Дерево можно рассматривать в качестве упрощенного изображения матрицы расстояний», – пишут Кавалли-Сфорца, Меноцци и Пиацца в методологическом предисловии к «Истории и географии генов человека». Схема 2, на которой генетические группы и языковые семьи ответвляются друг от друга одновременно и географически, и морфологически, ясно демонстрирует, что они имеют в виду: дерево дает возможность показать, насколько далеко одна форма отошла от другой или от их общего предка.
Теорию, центральной проблемой которой является многообразие форм, существующих в мире, которая объясняет их как результат дивергенции и ветвления и интерпретирует расхождение как процесс пространственного разделения, – вот что эволюционная теория может предложить истории литературы. Много разных форм в прерывистом пространстве – далеко не самый плохой отправной пункт для изучения мировой литературы.
В миросистемном анализе другой набор координат, потому что вследствие появления капитализма множество независимых пространств, необходимых для происхождения видов (или языков), резко сокращается до всего лишь трех позиций: ядра, периферии и полупериферии. Мир становится единым и неравномерным: единым, потому что капитализм повсюду на планете ограничивает производство, и неравномерным, потому что сеть обмена нуждается в четком разграничении этих трех областей и поддерживает его.
Привлекательность этой теории для исследователя литературы тоже легко понять. С ее помощью мы наконец-то можем уловить единство мировой литературы, которую Гете и Маркс называли Weltliteratur. Эта теория отражает внутреннюю связанность литературной системы: подобно капитализму, Weltliteratur едина и неравномерна, и развитие различных ее компонентов – многочисленных национальных и локальных литератур – часто зависит от их положения внутри системы как целого. Итамар Эвен-Зохар («полисистемная теория» которого довольно близка к миросистемному анализу) выразил это очень точно, сказав, что в интернациональной литературной системе «не существует симметрии»: сильные литературы, находящиеся в ядре, постоянно «вмешиваются» в траекторию развития литератур периферийных (в то время как обратный процесс практически никогда не происходит) и таким образом постоянно увеличивают неравенство внутри системы.
Занимаясь исследованиями международного рынка романов XVIII и XIX вв., я пришел к выводам, очень близким к выводам Эвен-Зохара. Основным механизмом, с помощью которого этот рынок функционировал, была диффузия: книги, производимые в ядре, непрерывно экспортировались на полупериферию и периферию, где их читали, ими восхищались, имитировали и превращали в образцы для подражания, – как следствие, они вовлекали эти литературы в поле своего влияния, на самом деле «вмешиваясь» в их самостоятельное развитие. Такая асимметричная диффузия придает литературной системе удивительное однообразие: последовательные волны эпистолярных романов, или исторических романов, или романов тайн доминировали повсюду – и часто, как в случае современных голливудских боевиков, на небольших рынках периферийных культур это доминирование проявлялось даже сильнее, чем в странах, откуда эти жанры начали свое движение.