Что тут началось! Со времен войны не видел, чтобы люди вскакивали с такой скоростью. Быстрей, чем по боевой тревоге! Я бросился к иллюминаторам, но они были уже плотно закупорены телами соседей, только босые ноги дрыгались перед моими глазами.
Брюки — раз! Сапоги — два! Куртка — три! И вот я уже на палубе, даже не почувствовав сгоряча десятиградусного мороза. С правого борта медленно проплывала большущая ледяная глыба, луч прожектора скользил но ней, выхватывая нагромождения торосов, и вдруг замер, упершись в одну точку.
— Вот он! Вот он! — кричали на палубе.
Расстояние было невелико, но я, по совести сказать, не увидел ничего белого, а заметил только какую-то темную тень, метнувшуюся за торосы. Другие пассажиры говорили потом, что хорошо рассмотрели медведя, стоявшего на задних лапах, и что он был желтым. Некоторые товарищи умудрились разглядеть даже двух. А я пришел слишком поздно. Но в общем-то все равно считается: медведь или тень от медведя — какая разница! Даже если «хозяев Арктики» не было вообще, никто, наверно, не пожалел бы, что вскочил среди ночи.
Сильный голубоватый луч прожектора, распоров бархатную черноту, медленно ощупывал ледяную глыбу, то сверкал на ее изломах и гранях, то словно бы погружался в ее зеленоватую глубину, растворялся в ней, и казалось, что причудливая ледяная башня сияет, светится изнутри.
Было так красиво, что люди забыли про холод и, только когда прожектор погас, начали дрожать и клацать зубами. Рядом со мной стояла шестидесятилетняя женщина, успевшая накинуть пальто да сунуть босые ноги в шлепанцы. А дальше примостился врач, совсем одетый, но без шапки и без правого ботинка: не нашел впопыхах. Он так и стоял, как страус, поджав ногу в носке повыше, под полы пальто.
После такой встряски и бодрящего морозца уснуть снова способен был далеко не каждый. Многие, одевшись, остались на палубе встречать полярный рассвет.
Миновав Югорский Шар. теплоход повернул вправо и бросил якорь в глубокой бухте. Когда-то в самом начале столетия здесь, на острове Вайгач, побывала гидрографическая экспедиция под руководством известного ученого Александра Ивановича Варнека. С тех пор бухта и поселок на берегу носят его имя.
В открытом море бугрились изрядные волны, а в бухте, упрятанной среди высоких берегов, было совсем тихо, даже рябь не морщила воду, по которой плавало много диких уток. Тишину нарушили ружейные выстрелы. Какие-то смельчаки с отдыхавшего на рейде танкера гонялись за утками на мотоботе и никак не могли добыть хоть одну.
Поселок тут такой, как и в Воронцове, может даже поменьше. Я посидел в душной, прокуренной комнате, поговорил с двумя охотниками. Один, ненец, потягивал крепкий чай да больше помалкивал. Рассказывал пожилой русый мужчина. Сам он из-под Архангельска, но давно прижился на Вайгаче. Ходит за песцом, рыбачит, бьет морского зверя. Но главное, конечно, песец. Когда он есть, тогда и заработок хороший. А в общем по кругу получается сотня рублей на месяц.
— Эти деньги можно заработать в любом месте. В городе и в деревне, в Архангельске и на Украине. Что же удерживает вас тут? — напрямик спросил я.
— Привычка, — после короткой паузы ответил собеседник. — Привольно здесь. На материке люди, как икра, слиплись в кучу и несет их по течению. А у нас каждый человек заметен. Ну, и просторы, конечно, тесно мне в городе…
Что касается просторов, то они действительно фантастические. Поднимешься на невысокий горб, посмотришь вокруг. Позади тундра: среди темных мхов тускло блестит вода. И впереди такая же тундра до следующей цепочки пологих горбов. А там опять тундра, опять озера и ни единого деревца, ни единой постройки. Тут в самом деле можно привыкнуть к однообразному первозданному покою, к нетронутой тишине.
Бухта Варнека изобилует маленькими укромными заливчиками. Вода очень прозрачная, далеко просматривается каменистое дно. Вдоль берега высятся черные, словно графитовые, скалы-обрывы.
Вытекая из гротов, вода тихо журчит, переливается среди камней. Над скалами свистит ветер. Приходи сюда и сиди часами, хоть целыми днями: думай, размышляй — никто и ничто не помешает тебе.
После Вайгача снова был шторм. Теплоход качался ночь, день и еще ночь. Над морем бушевала пурга, злой ветер швырял пригоршни белых дробинок, мелких и твердых. Все было мутно вокруг, из-за серой пелены катились черные волны, прогибы между ними были покрыты пеной; она казалась густой и вязкой от осевшего в ней снега.
На этот раз пассажиры держались геройски. Они либо привыкли к качке, либо успели закалить на севере свои характеры; во всяком случае морской болезни поддались немногие. На подветренном борту было людно. Тут дышали холодным воздухом, смотрели, как бушует стихия, и даже пели гимн первого арктического рейса, который был написан туристами и начинался такими словами: