Все было бы хорошо, но надоело безденежье. Запасы, созданные зимой в Мурманске, быстро улетучились, а совмещать экзамены с работой оказалось невозможно: нагрузка и без того была велика. Пришлось загонять на базаре свои матросские шмутки.
По дощатым архангельским тротуарам я разгуливал в тапочках на босу ногу, в широченном клеше и в потрепанном флотском кителе довоенного образца, таком толстом и грубом, что его хватило бы еще на два поколения моряков и студентов. В дождливую погоду вынужден был либо шлепать по лужам босиком, либо безвылазно сидеть в читальном зале. Порядочные, прилично одетые девушки косились на меня, как на бродягу.
На пляже, оставшись в одних трусах, я не выделялся в худшую сторону и мог позволить себе роскошь переброситься парой слов с кем угодно. Как-то раз, проглотив основательную порцию диалектического материализма, решил поразмяться и присоединился к полуголой компании, игравшей в мяч. Тут и увидел двух девушек, двух сестер, очень похожих друг на друга. Старшей было года двадцать три, а младшей — не больше девятнадцати. Обе голубоглазые, у обеих густые белокурые волосы, заплетенные в толстые косы. Эти сестры показались мне воплощением грации и красоты, особенно младшая. Звали ее Светланой.
Мы играли в мяч целый час, болтали о пустяках и решили, что с пляжа пойдем вместе.
Ох, и неловко чувствовал я себя рядом с девушками! Уж очень хорошо были они одеты. Белые платья в голубую полоску, белые босоножки на смуглых ногах, белые ажурные шляпки с голубыми бантиками. Во всем — свежесть и чистота. А у Светланы оказался еще и редкостный по тем временам зонтик от солнца.
Она смотрела удивленно и даже, как показалось, презрительно. Это разозлило меня: подумаешь, барышня из теплого гнездышка! Повернуться бы да уйти, но я не смог. Кроме всего прочего меня влекло к этим девушкам еще и любопытство. Старшая была моей ровесницей, и хотелось узнать, какие они? Не случись войны, и я вырос бы таким чистеньким, сидел бы за партой с подобными им девушками-недотрогами. Но война сдернула меня со школьной скамьи еще в сорок первом году, в седьмом классе…
Разговор, такой непринужденный на пляже, теперь не клеился. Его с трудом поддерживала старшая сестра. Она была не только тактичнее, но и добрей, человечней. А Светлана помалкивала. Особенно ее шокировали тапочки на босу ногу. Я принялся нарочно шлепать ими по тротуару. И нарочно стал произносить такие слова, какие, по ее мнению, должен употреблять человек в моей одежде.
Нет, я не с парохода. И даже не с катера… Нет, на барже. До устья Двины и обратно… Нет, сегодня отгул. Старшой подался к дроле, а меня отпустил мяч помотать… Нет, живу не в городе, у нас на барже нары…
Я был уверен, что они не захотят больше видеть меня, и очень обрадовался, когда девушки сказали, что придут завтра вечером к памятнику Петру Первому. Так обрадовался, что разыскал в пригороде Архангельска — Соломбале — одного парня, знакомого по экспедиции, и попросил у него на неделю ботинки и брюки.
В общем, мы со Светланой начали встречаться почти каждый день. Ходили по дальним улицам и переулкам: она, вероятно, стеснялась знакомых. Девушка рассказывала о себе, о том, что кончила школу с золотой медалью. Меня удивляла ее категоричность и уверенность. Скоро она поедет в Москву, поступит в университет. Потом займется научной работой. Это настоящая цель. Все остальное — мелкое, не приносящее удовлетворения. Глядя на мир с такой колокольни, она не только ко мне, но и к одноклассникам, остававшимся в Архангельске, относилась высокомерно: рожденный, мол, ползать, летать не способен!
Странным казалось, почему она ходит со мной, пренебрегая многочисленными поклонниками. Вероятно, ее влекла новизна, возле меня она чувствовала себя взрослой и самостоятельной.
Я тяготился взятой на себя ролью, но в то же время понимал: Светлана разочаруется, когда поймет, что бегает на тайные свидания не к полубродяжному матросу, а к обыкновенному студенту, да еще к члену партии и бывшему секретарю комсомольской организации.