Но то время, когда появление нового квартала считалось из ряда вон выходящим событием, уже отодвинулось в прошлое. Теперь без всякой шумихи возникают целые жилые массивы. Совершенно неузнаваемой сделалась, например, Кузнечиха. Я хорошо помню эту окраину. Да и как не помнить! Чтобы попасть из порта или из флотского полуэкипажа в город, обязательно нужно было переправиться через реку, отделяющую Соломбалу от Кузнечихи: зимой — по льду, летом — по шаткому понтонному мосту, всегда усеянному рыбаками.
Сойдешь на кузнечихинский берег, поднимешься на пригорок— и вот перед тобой картина: одноэтажные развалюхи, осевшие крыши, сарайчики из старых досок, пеналы сортиров, торчащие меж построек. Ни водопровода, ни канализации не было там, зато удивительно много было пивных, они стояли одна за другой. Торговали в них толстощекие, бойкие на язык бабы. Ну, как тут удержаться матросской душе, не пропустить стакан да еще и с прицепом, для более сильного воздействия! Пьяных в Кузнечихе хватало всегда: и в праздник, и в будни, и утром, и вечером.
Теперь от Кузнечихи не осталось ровным счетом ничего, абсолютно никаких следов. Новый мост, под высокими пролетами которого проходят суда, повис над рекой. От него начинается улица Гагарина, и еще новые улицы с новыми названиями.
Сотни пятиэтажных домов, асфальтированные проезды, газоны — все это совершенно изменило облик старой окраины. И люди здесь живут будто другие: аккуратные, красиво одетые. Я съездил в Кузнечиху два раза и не увидел ни одного пьяного. Они, конечно, бывают. Но им, наверно, стыдно появляться на улице и портить собой вид нового красивого района.
ВОРОТА В АРКТИКУ
Разбудили нас ни свет ни заря, часов в шесть. Судовая трансляция разнесла чуть игривый женский голос: «Говорит радиоузел теплохода «Вацлав Воровский». Товарищи туристы, доброе утро! В восемь часов от причала речного вокзала отойдет катер, на котором мы отправимся в Холмогоры, а оттуда — на родину замечательного ученого в село Ломоносово. Придется идти по сырому лугу, поэтому надо взять высокую резиновую обувь. Обед получим сухим пайком. Возвращение в двадцать ноль-ноль, за час до отхода «Воровского» в рейс. А теперь первая смена приглашается на завтрак!»
В каюте началась суматоха, трое моих соседей принялись одеваться, умываться, снаряжаться в дальний путь, изрядно мешая один другому. Я лежал на верхней койке, посматривая в открытый иллюминатор. Над водой висел плотный серый туман: едва можно было разглядеть чайку, сидевшую метрах в десяти от борта. Она казалась почему-то черной. Вода была гладкой, как стеклышко.
Этот туман без ветра рассеется только к полудню — так я решил, исходя из прошлого опыта. И когда самый старший сосед заметил не без иронии: «А молодой человек у нас не торопится», я и ему посоветовал не спешить, так как в Холмогоры мы сегодня не попадем. Сосед засмеялся и сказал, что Я, вероятно, лентяй. После этого мне ничего не захотелось объяснить. Встал позже всех, оделся не для дальней дороги, а по-городскому, легко.
К моему удивлению, посадку на катер не отменили. В восемь часов «Воровский» опустел, осталось на нем лишь несколько пассажиров. Теперь мне просто стыдно было тащиться вместе со всеми в речной порт. Если упрямиться, то до конца.
Было немного обидно, что ошибся. Но ведь раньше «макарки» никогда не ходили в такой туман, намертво стояли возле причалов. «Макарки» — это катера многочисленных пригородных линий. До революции мелкие пароходики, перевозившие пассажиров, принадлежали в Архангельске судовладельцу Макарову, отсюда и их название. С той поры прошло полвека, исчезли старые пароходы, появились удобные скоростные катера, но их все равно называют по-прежнему…
Я пробыл на «Воровском» часов до десяти, а потом отправился в город, немножко завидуя туристам, которые, судя по времени, преодолели уже половину пути до Холмогор. На всякий случай решил заглянуть попутно на речной вокзал. Там было полно ожидающих. А возле причала — батюшки мои! — стоял катер, на палубе которого толпились мужчины и женщины в спортивных брюках и куртках, в ботах и сапогах, обвешанные кино-, фотоаппаратами и сумками с продуктами.
Грешно смеяться над чужой неудачей, но тут я испытал некоторое злорадство, особенно когда увидел синие носы своих замерзших соседей.
Люди уже поволновались, понервничали и теперь безропотно ожидали решения судьбы. Шумели и бунтовали только представители прессы. Об этих представителях надо сказать особо. Мне кажется, что нам с ними не повезло, хотя бы потому, что с первых же часов они начали вести себя не совсем тактично. Ходили по палубе, громко обсуждая «на общество», Как лучше «освещать» рейс. «В моем органе предпочитают острую публицистику». «Думаю, что репортаж будет более приемлемой формой».