Примечательна и река Соломбалка со своими горбатыми мостиками. У обоих берегов ее почти впритык одна к другой стоят крытые моторные лодки, выкрашенные в яркие цвета. Их сотни. Только узкий проход посреди речки свободен для плавания. На этих моторках местные жители ходят на рыбалку, охоту, отправляются в гости, добираются до судов, стоящих где-нибудь далеко на рейде. А там, на этих судах, у кого сын, у кого брат. Не всякий раз родной человек на берег сой дет: работа не позволяет. Посидишь с ним между вахтами, выпьешь чайку или чего-нибудь позабористей, а потом — в моторочку и по волнам, с песней, до дома.
С Архангельском, особенно с Соломбалой, связаны имена всех знаменитых полярных исследователей. Отсюда начинали свой путь на север и на восток, в холодную ледяную пустыню Лазарев и Чичагов, Литке и Русанов. Отсюда ушел в 1928 году ледокольный пароход «Малыгин», посланный на поиски экспедиции итальянца Нобиле, который пытался на дирижабле достичь полюса и потерпел аварию.
Четыре года спустя прославленный ледовый капитан — архангелогородец В. И. Воронин — вывел из устья Двины пароход «Сибиряков», которому суждено было стать легендарным. Это он тогда, впервые в истории, прошел за одну навигацию от Белого моря до Тихого океана, открыв, таким образом, движение по Северному морскому пути. Это «Сибиряков» вписал одну из героических страниц в историю нашего флота в годы войны. Мы: еще вспомним об этом. А пока расскажу о событии, которое произошло как раз в то время, когда наш «Воровский» бороздил северные моря.
Я люблю музыку пароходных гудков. Сколько в них различных оттенков! Прислушайтесь! Задорный крик молодого катера и сиплый голос доживающего свой срок портового буксира — разве их спутаешь? Грустный гудок уходящего в дальний рейс судна и радостный, полный надежды и нетерпения — при возвращении. Или частые, тревожные гудки в тумане, когда ничего не видно вокруг и корабль сбавляет ход, боясь столкнуться со встречным судном. Протяжно и торжественно звучат гудки при переходе через экватор или через полярный круг. Надрывая душу, тоскливо воет гудок, когда хоронят в море товарища, прикрыв его корабельным флагом, завернув в парусину и привязав к ногам тяжелый балласт.
А бывают гудки непонятные, неожиданные для постороннего человека. Как-то ранним утром старый пассажирский теплоход «Львов», бывший во время войны госпитальным судном и награжденный боевым орденом, приближался к Новороссийску. Я как раз находился на палубе, когда на мостик поднялся капитан в парадной форме и собственноручно дал долгий и грустный гудок. Я постеснялся узнать у него, зачем это нужно в открытом море? Некоторые пассажиры ворчали: гудок разбудил их.
Лишь потом рассказали мне ребята со «Львова», что на этом месте два госпитальных судна подверглись налету немецкой авиации. Судно нашего капитана и его друга. У них не было никакого оружия, только красные кресты. А каюты и палубы были полны ранеными, которых везли из осажден него Севастополя.
Немецкие бомбы и снаряды кромсали тела кораблей. Когда подоспела помощь, один из них уже находился на дне, а второй, дырявый, как решето, медленно полз вперед, наклонившись на один борт.
Теперь, говорят, старый капитан «Львова» ушел на пенсию и никто не салютует морской могиле, где покоятся сотни неизвестных матросов и неизвестных солдат. Над этой могилой не поставишь обелиск, с годами она совсем сотрется в человеческой памяти…
Гудок — это голос корабля, это его душа. Я встречал моряков, которые не любят бывать в Одессе, называют одесский порт «глухим», потому что там, в городе-курорте, запрещены отходные и напутственные гудки.
При встрече в море корабли, как правило, обмениваются приветствиями. Иногда это короткие, равнодушные сигналы, иногда приятельские, долгие, даже игривые.
Да, всякие бывают гудки, и совсем по-особому звучали они в сентябре 1966 года на Диксоне, в Карском, Баренцевом и Белом морях, когда там появлялся старый орденоносный ледокол «Георгий Седов». Все встречные суда, и большие и малые, и советские и иностранные, приветствовали ветерана долгим прощальным гудком, все суда поднимали на своих мачтах прощальный флажный сигнал. Ветеран Арктики совершал свой последний рейс.
За полвека полярной службы износился его корпус, ослабели его некогда могучие машины. Он уже не мог колоть и давить тяжелый паковый лед. Но он еще оставался ледоколом, он не утратил своей гордости. Через Карское море оп шел напрямик, не огибая многочисленные ледяные поля. Он мог обойти их, но он никогда не отступал перед ними и теперь не изменил своего курса. Последний раз его форштевень врезался в подтаявший голубой лед, последний раз ползли вдоль борта, царапая и шурша, ледяные глыбы.