Мне очень хотелось попасть на Анзер, хотя я знал, что сделать это нелегко. Надо пересечь пятикилометровый пролив, а никакого регулярного сообщения там нет. Несколько лет назад остров объявлен заповедником: охота, рыболовство, сбор грибов и ягод на нем запрещены. Это хорошо. Нужно охранять уголки нетронутой природы. Но Анзерский заповедник несколько странный. В поселке нам сказали: там нет ни научных работников, ни сторожей и вообще никого. И никто не знает, что там происходит.
Местные власти не дают разрешений на посещение острова. Они тем самым снимают с себя ответственность: начнется ли на острове лесной пожар, потонут ли в проливе любознательные путешественники — местные товарищи только руками разведут. Мы, мол, не пускали, мы ничего не знаем… А как не пустишь, если нет никакой охраны? Туристы давно уже разобрались в этой системе и добираются до Анзерского кто как сумеет.
Обогащенный такими сведениями, я тоже принялся искать какой-нибудь оказии. А на ловца, как говорят, и зверь бежит.
На следующий день поехал смотреть дамбу, соединяющую остров Большой Соловецкий с Муксалмой, где раньше монахи пасли скот. Сооружение это тоже поражает своей грандиозностью. Длина — несколько сот метров, ширина более шести. В основании дамбы лежат огромные валуны, она кажется такой яге вечной, как скалы; ее не способны разрушить ни вода, ни лед, даже люди пока еще не смогли сделать этого.
Тут, на Муксалме, я встретил несколько туристов: трех пожилых женщин и двоих мужчин. Оказалось, это московские педагоги, недавно вышедшие на пенсию. Они заговорщицки сообщили, что договорились с местным рыбаком Андреем. Он подгонит к дамбе моторную лодку-дорку и отвезет их на Анзер.
Я посмотрел на море. Ветер развел волну, мелкий дождь сократил видимость метров до ста. В такую погоду не рискуют выходить даже катера с надежными двигателями и радиостанцией. А на моторке и компаса то нет! Ну, была не была!
Рыбак Андрей, мужчина лет под пятьдесят, подогнал лодку к дамбе, степенно поднялся на берег. Коренастый, по-кавалерийски кривоногий, он выглядел этаким мрачным бирюком, смотрел хмуро, отводя взгляд. Лицо коричневое, в морщинах и оспинах, а на лоб из-под старой морской фуражки выбивается желтый чуб.
Моторка была грязная. На дне поблескивала рыбья чешуя. Но Андрей принес откуда-то брезент, постелил. Затем критически осмотрел своих пассажиров, велел поменьше двигаться и оттолкнулся шестом от дамбы.
Мотор стучал ровно, моторка бежала хорошо, хотя волна изрядно покачивала нас, обдавая брызгами. Дождь то усиливался, то немного ослабевал, и тогда улучшалась видимость. Вокруг колыхалась светло-серая вода, а на ней то в одном, то в другом месте чернели смутно различимые дикие утки. Несколько раз плеснула белуха, показав свою лоснящуюся спину.
Примерно через час впереди возник берег; на краю его, словно встречая и приветствуя гостей, высился, растопырив перекладины, могучий деревянный крест.
Промокшие и озябшие, мы с радостью выпрыгивали на сушу. А тут вдруг кончился дождь, тучи быстро поднялись вверх. Холмистый остров лежал перед нами зеленый, умытый, как будто покрытый блестящим лаком. Белела на горе церковь, казавшаяся с берега маленькой, словно игрушечной. Андрей вытянул руку и произнес только одно слово: «Голгофа».
На острове наш кормчий чувствовал себя как дома. Он сходил к старой постройке недалеко от уреза воды, что-то отнес туда, что-то взял. Потом махнул, чтобы мы шли за ним.
Андрей пробирался чуть заметной тропинкой. Оказывается, он как-то целое лето пас тут телят и косил траву. Лучшего проводника трудно было сыскать. На каждом шагу попадались нам ручейки, лужи, нужно было скакать по-заячьи. А то появлялись кочки, высокие и мягкие от мха, словно пуховые подушки. Ноги утопали по щиколотку. Приходилось прыгать с кочки на кочку: между ними стояла вода.
Мы очень устали, но отдыхать Андрей не разрешал: «А то не успеем все посмотреть». Он был прав, и мы следовали за ним хотя и кряхтя, но безропотно. Наконец, раздвинулись деревья, прямо перед собой мы увидели большое двухэтажное здание Троицкого скита. Лес вокруг, спокойная гладь воды, некошеный луг с куртинами цветов, а на краю луга — чистое белое строение, словно дремлющее среди безмолвия и красоты.