Позади и справа от топкого, как жердь, с бледными впалыми щеками, Фетх-Али-шаха — четырнадцать его сыновей, зятья, министры. Слева — телохранители, гулям-пишхидмети, держат саблю, щит, скипетр и печать: «Хвала края и веры, краса века и образец добродетелей, герой, властелин венца и перстня царского».
Рядом застыли четыре палача — пасахчибаши. Рукояти их золотых топоров украшены драгоценными камнями.
Вот перед шахом, на ковре с красной каймой, стоит Ермолов — тогда чрезвычайный посол императора, — представляет шаху свиту. О бравом изящном штабс-капитане Коцебу говорит:
— Он недавно свершил кругосветное путешествие и так мечтал увидеть еще и ваше величество!
Шах важно кивает головой, оглаживает холеную бороду, произносит замогильным голосом:
— Теперь наконец-то он увидел все!
…«Кровопролития не избежать, — мрачно думает Грибоедов. — У шаха потомство — девятьсот тридцать пять человек. Представляю, что поднимется, когда этот счастливый обладатель самой длинной бороды в Персии отдаст богу душу. Уж тогда-то его „Соломон государства“ — Аллаяр-хан начнет действовать!»
Вообще — там масса трудных пустяков, все сложно. И хитрая игра англичан, исподволь и давно стремящихся утвердиться в этой стране, рассорить персов с нами… И азиатчина, возведенная в десятую степень. Он досыта нагляделся на нее за годы жизни в Персии… И коварство, возведенное в политику. Ведь как они начали войну: подстрекаемый англичанами принц Аббас-Мирза решил, что момент наиболее подходящий — смена царей, события на Сенатской площади, шаткость отношений России с Турцией, — и на рассвете 16 июля 1826 года его конница, батальоны сарбазов, шестидесятитысячная армия, даже не объявив войну, ворвались в Карабахскую провинцию у Миракского лагеря. Сметая малолюдные, застигнутые врасплох посты, обезглавливая спящих, надевая железные ошейники на пленных, они продвинулись к Гумрам, устремились на Тифлис.
Как же раз и навсегда пресечь поползновения Персии на грузинские владения? Как заставить их уважать Россию? Как, употребив осторожность, поскорее высвободить в Персии наши войска для переброски их на участок турецкой войны, а персов превратить в военных соратников или хотя бы обеспечить их нейтралитет?
Они сделали привал на полянах меж гор. Здесь природа создала словно бы две террасы. На одной, верхней, расположился казачий отряд, много ниже, в шатрах, — Грибоедов и его спутники.
Наступил вечер. Грибоедовы собирались ко сну, когда с верхней террасы полилась песня. Молодой мужской голос вольно и задушевно выводил:
И слаженный хор, схожий с рокотом волны, вторил:
А молодой голос мечтательно и печально просил:
Александр Сергеевич замер, вслушиваясь. На него пахнуло донской степью, в памяти промелькнули казачьи курени, станицы, заселенные своеобычным людом. Раз шесть пересекал он эти земли Игоревой сечи, писал исследование о Саркеле, обдумывал статью о двадцатитрехлетнем полковнике Матвее Платове, что с горстью казаков дерзко отбил атаки турецкого корпуса возле речки Калалах.
Ему припомнилась церковь в Кагальнике. Он не был глубоко религиозным человеком, но любил постоять в церковной прохладе, возвратиться в детство, слушая пение, подумать о том, что вот эти же самые молитвы читали и при Владимире Мономахе, и при Дмитрии Донском… И там, в Кагальнике, он думал о самобытности Руси, ее летописях и старине…
Грибоедов видел донскую степь и в торжествующей зелени озими после майского ливня, изукрашенную коврами из тюльпанов и заполненную песнями жаворонков, посвистом сусликов.
И в метели проезжал мимо завьюженных курганов, когда снежные клубы яростно бросались под копыта, заметая дорогу.
Был в тех краях и совсем недавно, в самую жарынь глотал воспаленными губами горячий ветер черных земель, прорывался сквозь исступленный стрекот кузнечиков.
Так и просились в руки нагретые солнцем, пахнущие землей помидоры, лучше самых изысканных яств были огурцы с медом и каймак толщиной в два пальца. На крышах куреней досыхали желто-красные жерделы для взвара. Приветливо кивали пучеглазые подсолнухи.