— Полно тебе слепых на бревна наворачивать… — оборвала его бабка Толя. — Досуг очень Богу всем, кому не ндравится, кары устраивать. Ты с собой-то не равняй его, Георгий Макарович…
Говоря так, бабка Толя ссыпала на землю песок из мешка. Чего же мешку пропадать, мешковина такая хорошая… И тут мелькнуло что-то в песчаной струйке.
Бабка Толя поставила мешок на землю и подняла красновато-желтый кружок.
— Смотри-ка… — сказала она, разглядывая странную, невиданную монету. — Золотая, кажись…
— Выдумливай больше… — скривился Георгий Макарович, но он и сам видел уже, что монетка та непростая.
Так и оказалось…
Когда бабка Толя отвезла монету в поселок, чтобы показать директору школы, гостивший у того приятель из города объявил, что обязательно найдет покупателя, а пока вот аванс готов выдать немедленно… И отсчитал бабке Толе столько денег, сколько она кряду и в глаза никогда не видывала.
Вечером к бабке Толе явились пароходные.
Они притащили мешок сахару и начали требовать назад монетку, говоря, что неувязочка у них получилась, по ошибке не тот мешок отдали… Бабка Толя сочувственно покивала им, а потом объяснила, что, видно, судьба такая, судьба так распорядилась, а воротить теперь ничего нельзя, нету у нее уже монеты этой… А мешок чего же… Вон он, еще не до конца высыпанный стоит. Пускай берут, раз перепутали…
Из окошка дома она видела, как сыплют пароходные на землю песок из мешка, как роются в нем. Нашли ли чего там, бабка Толя не узнала, поскольку ни с того ни с сего начали пароходные кулаками махать, друг другу фонари навешивать, ну и матерились, конечно, при этом, а матерщинников бабка Толя страсть как не любила, отошла от окошка и поставила самовар — надо было чаю попить, раз сахар привезли…
Но Георгию Макаровичу, который, нетерпеливо поджидая, когда наконец свершится над бабкой Толей Божья кара, прохаживался возле ее дома, перепало — всю неделю носил он под глазом фингал, который бабка Толя залечивала только ей известными травами…
— Не передумала еще? — морщась от боли, спрашивал Георгий Макарович, когда бабка меняла ему примочки. — Не боишься Божьего гнева?
— Дак, а чего Ему на меня гневаться? — отвечала бабка Толя. — Ежели б я на всех гневалась, кому не ндравлюсь, не знать бы, откуда и взять гневу столько…
— Тьфу! — говорил Георгий Макарович и ходом-ходом шел со двора соседки в свою холостяцкую избу и не выходил оттуда, покуда не надо было идти снова ставить примочку.
Но свершилось то, чего ждал он.
Подул, откуда ни возьмись, ветер, и три дня горело погодой озеро, а на четвертый день шторм превратился в ураган. Ураганом смело крыши с покосившихся банек, поломало деревья, понесло по воздуху доски и сучья…
— Свят! Свят! — бормотал Георгий Макарович, торопливо осеняя себя крестным знамением. — С энтой богохульницей и я ни за что пропаду…
И едва он проговорил это, как увидел у себя над головой пролетающий мимо соседкин курятник, а в нем и саму бабку Толю.
Одной рукой она прижимала к груди пеструю несушку, а другой — грозила кулаком то ли Георгию Макаровичу, глазевшему на это чудо, то ли самому небу. При этом она, как божился потом Георгий Макарович, материлась на чем свет стоит…
Сама бабка Толя, которая благополучно приземлилась на мягкой болотине, и, так и не выпустив из рук несушку, вернулась спокойно в дом, начисто отрицала факт матерщины.
— У тебя язык-то, Георгий Макарович, как портки на заборе, треплется… Откуль ты слышать мог чего, если ветер такой страшенный дул?
Но хотя и озадачился этим вопросом Георгий Макарович, и примолк сконфуженно — действительно ведь, ревел ветер, разве слово какое расслышишь? — но нашелся еще один свидетель, городской охотник, который тоже видел пролетающую в курятнике бабу, которая очень забористо материлась при этом.
Самое же удивительное, что и на самоходках матерщину слышали, и в поселке, до которого и по прямой меньше пяти километров не выходило.
И никто уже и не осуждал бабку Толю в поселке за то, что ей, видите ли, сам Господь Бог не ндравится…
— Что с ее взять… — рассуждали в магазине бабы. — Такая матерщинница, дак…
И хотя клялась бабка Толя, что не материлась она, что не могло быть такого, ведь у нее рот был заткнут ветром, но не верили ей.
И притихла бабка Толя, а зимой, когда уже лежал на еловых ветках снег и вся пороша под соснами была испещрена следами синиц, засыпана чешуйками расклеванных шишек, пришла она с бутылкой «Агдама» к соседу…