— Чего такой понурый? — спросил он.
— Так… — ответил я. — Скучно как-то…
— Отдыхай лучше, — посоветовал Виктор. — Скучать в городе будешь.
— Слушай! — сказал я. — Ты же ведь не дежуришь завтра? Может, на рыбалку выберемся?
— А! — Виктор поморщился. — Куда теперь выберешься. Моторки у меня нет, а без моторки, с берега, ты и коту ничего не наловишь.
— Да знаю я… Я другое хотел предложить. Я вспомнил сегодня: тут же недалеко, километра четыре, лесное озерко есть. Ну, знаешь, там еще старик жил… Может, туда рванем?
— Вспомнил… — насмешливо сказал Виктор. — Помер давно этот старик, а как помер, так и рыба пропала.
— Почему?
— А не стал прорубь рубить, вот и задохнулась в озерке рыба.
— Ужас какой! — растерянно проговорил я.
— Да… — вздохнул Виктор. — Морозы в ту зиму жуткие стояли… Из-за рыбы, между прочим, и узнали, что помер дед. Весной чайки на озеро слетелись и такой гвалт подняли, что и здесь слыхать было. Вот мужики и сходили посмотреть. А там берега дохлой рыбой завалены. Ну и старик в избе мертвый…
Виктор замолчал, вытащил из кармана сигарету и закурил.
— Вот такие дела… — сказал он.
— Да, такие дела, — как эхо, откликнулся я, и, должно быть, совсем грустно прозвучал мой голос, потому что Виктор вдруг хлопнул меня по плечу и сказал:
— Да не кисни ты! Если на то пошло, достанем мы моторку.
— Достанем? — машинально переспросил я.
— Достанем!
Моторку мы действительно достали.
Святой камень
Здесь все, как в России…
Если по карте смотреть, рядом деревня, но добираться до нее дольше и труднее, чем до Японии…
С приятелем, Николаем Тамби, мы целый день ехали на машине и все равно на ночь застряли на берегу Плюссы — снесло мост.
— Какой мост?! — объясняли нам потом. — В этом годе и не ставили его.
И лодку не докричаться было…
Может, и слышали в деревне, да кто решится в такую темень плыть?
До утра сидели мы возле дороги, пропадающей в плещущей темноте, и переправились только на рассвете, когда проступила из сумерек вздувшаяся вода, когда потянулся со станции Добручи народ.
Машину Николай оставил в кустах у большого валуна…
— Не украдут? — спросил я.
— Не должны… — ответил Николай. — Это святой камень. Здесь всегда машины оставляют…
И главное ощущение, что осталось тогда от Ежовки, — очень целостный образ Родины… И раздувшаяся от непогоды Плюсса, и чернеющие на берегу баньки, и сквозящий щелями бескрыший колхозный сарай, и часовня с обломанным над макушкой крестом, и, конечно, наша избушка в ночь снегопада, словно бы превратившаяся в рождественскую открытку, — все это, хотя и видел я в первый раз, было родным, близким, любимым…
И щемило сердце от беспомощности здешней жизни, не защищена была она ни от трактора, размоловшего в непролазную топь проселок, выбегающий в заросшее елками поле, ни от лихого человека. Как раз перед нами приезжали сюда городские охотники и от скуки перестреляли аистов, уже собирающихся к отлету…
И не постигнуть было, как живет тут народ и отчего еще живет он здесь. Дороги нет, телефона нет, и, конечно, ни магазина, ни медпункта — живи, как знаешь…
Но ведь жили…
А — главное! — в этой беспомощности, униженности, забытости было какое-то величие и таинственная сила. И, ужасаясь здешнему быту, одновременно завидовал я живущим тут.
Целый день тогда я наблюдал, как, приближаясь к Ежовке, простоватее становится лицо Коли, а в речи все чаще мелькают деревенские словечки…
И всю ночь, проведенную потом возле Святого камня, Николай рассказывал то о соме, поселившемся под обрывистым берегом Ежовки, то об Илье Пророке, бросающем в Ильин день льдинки в Плюссу, то о русалках, которые до сих пор, говорят, водятся в этих местах…
Он рассказывал о папоротнике, что распускается в купальскую ночь, и лицо его словно бы светилось из полутьмы, отвоеванной у глухой октябрьской ночи светом костра…
В темном небе не видно было, как сгущаются тучи, и только заморосивший холодный дождик загнал нас в машину…
Но и в тесном, вывезенном из городской сутолоки пространстве не погасло воодушевление, не оборвалась таинственная связь с шорохом листьев, с плещущейся рядом темнотой…
Запомнился и вечер в избе у Колиных родственников, где мы ночевали первую ночь…
Было тихо, только из-за цветастой занавески доносился шепот хозяйки, бабки Клаши, ругающейся на своего шестилетнего, не желающего засыпать внука.