— В Москву надо ехать, эту нелюдь искать… — сказал приятель, словно услышав меня.
— Наверное… — согласился я. — Только чего же в такую даль дорогу мять… Телевизор включи и увидишь…
— Не-е… — приятель покачал головой. — В телевизоре этого не видно. Телевизор любую нелюдь как людей показывает… Ни за что не отличишь, если по телевизору смотреть…
Я не стал спорить.
— Отче наш, иже еси на небесех! — вспоминая своего одноклассника Фанькина, проговорил я. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
Тяжелая сырая темень уже лежала по обе стороны дороги.
Лишь изредка вспыхивали в этой тьме слабые огоньки недогрызенных русских деревень…
Поезд, на который не меняют билеты
Уже много лет мне снится один и тот же сон…
Мне надо уезжать.
И уже и дела завершены, и билеты куплены, и с друзьями я простился, и вот бесцельно сижу я или гуляю и вдруг вспоминаю, что вещи у меня еще не собраны.
Я бегу собирать свои вещи, но их много, я начинаю торопиться, и вдруг с ужасом осознаю, что все равно не успею собраться, потому что уже истекло отпущенное мне время — подошел час назначенного мне отправления.
И проснувшись, лежу в постели и слушаю, как медленно — так убегают, играя, дети — затихает встревоженное неземным страхом сердце.
И перебираю детали сна, постепенно успокаиваясь мыслью, что все это только сон, а на самом деле я никуда не опоздал, и вообще можно ведь и во сне было обменять билет и поехать в другой день на другом поезде…
И вот тогда и становится уже по-настоящему страшно, вот тогда и осеняешь себя крестным знамением, потому что понимаешь — билет был куплен к умершим родителям и на этот поезд билеты никому не меняют…
Молитва, и ничего более
Старец
Сколько себя помню, всегда хотелось знакомств, общения с интересными и влиятельными людьми… Может быть, не больше, чем другим, но, наверное, и не меньше. И вот с удивлением начал замечать, что прискучили и интересные люди, и к влиятельным что-то не тянет.
Совсем другого общения ищешь…
Старец — весь в черном, только борода белая! — из нового круга, куда тянет… Так хотелось попасть к нему, а приехал и позабыл, чего спросить хотел… Вернее, сообразил, что и не думал об этом.
— Молюсь рассеянно… — покаялся. — Если одно слово только и произнесу во время утреннего или вечернего правила с подлинной верой, так и то добро.
— Как не добро… — улыбнулся старец. — Если и за целую жизнь одно слово с полной верой произнести, то горы свернуть можно.
— Неужели так?
— Дак не бывает иначе… Пока не совершенен внутренне, пока вера не глубока, и сила молитвенная не дается… Если бы иначе было, все горы свороченными оказались бы…
И отвернулся от меня старец к другим, жаждущим его слова и утешения. И вроде и не говорил больше со мной, а разговор продолжался.
Словно бы внутри звучал голос старца:
— Даст Бог и доживет человек до старости… Немощен станет. А немощь от греховного освободится. Очищается человек в скорбях и болезнях… Облегчается в раскаянии душа. С такой душою и ко Господу легче взойти будет…
Старец ли это говорил, сам ли я думал так?
Уже уходил он от нас в свою келью.
Шел, опираясь на клюку, седобородый, тихий, наполненный каким-то нездешним покоем.
Тихо ступал, неслышно…
А вокруг словно вихрь бушевал, гром гремел, молнии блистали — чудеса Божии совершались…
И все — в покое, среди незамутненно-ясного дня.
Черная сотня
Валаам всегда, еще со времен Авраамия Ростовского был монастырем, который поставлял Руси святых…
Во все стороны света расходились с Валаама лучи апостольского света…
По всему свету разбросаны могилы валаамских монахов.
В Старой Ладоге и Новгороде, в Москве и на Соловецких островах, в Уссурийской тайге и в Финляндии, в Австралии и на Алеутских островах…
«Утренний свет Валаама отразился и в туманах северной Америки, — говорится в «Валаамском слове о Валаамском монастыре». — В 1794 году отправились на Алеутские острова валаамские монахи. И среди них Герман — просветитель алеутов. Сияя дивным подвижничеством, одаренный от Господа даром чудотворений и прозорливостью, о. Герман долее всех своих собратий подвизался подвигом апостольским…»