- А мне не нравится, - сказала Елена, - когда мужчины меняют ориентацию. Пусть они уж лучше руки меняют.
- Это не имеет ничего общего с сексуальными эксцессами, это психический процесс, - сказал родственник. - Изгнать беса, значит, вернуть его на место. В ребро. А не в жопу.
- А когда уже бес в ребро, так на фига тебе вообще какие-то эксцессы? - пожала плечами Елена, - тогда уже все равно, за красных ты или за голубых.
- Ты озвучила классическую позицию женщины - раком, - ухмыльнулся родственник. - Позицию нужности кому-то еще. А целостный человек самодостаточен, ему никто не нужен.
- Как в нужнике, - поддакнул Юра.
- Это поразительно, - сказал родственник, - когда пытаешься объяснить очевидные вещи философскими терминами, никто ни хрена не понимает. Но как только заговоришь о говне, нужнике и жопе - все становится понятным. Вы можете мне объяснить, почему это так? Или мне это только кажется, с моей очковой точки зрения?
- Не кажется, - серьезно сказала Елена, - мы все такие. Только мы молчим об этом. И ты не болтай, пока живешь в мире женщин. Женщина тебя всегда поймет - и использует понятое тебе во вред. Ты умный, у тебя есть баба, которая тебя охраняет. Твой бес. Так полагайся на нее, пока тебе не повыламывали ребра. Потому что в одной бабской глупости ума больше, чем во всем твоем уме.
- Как сказал по такому случаю поэт, - мстительно вмешался Павел, -
Все выпито мое бухло,
И унося мое бабло,
Все бабы сгинули, заразы.
И только стоны унитаза,
Его ночное бормотло.
- Какие бабы? - удивилась Елена. - Какое бабло, Павел? Откуда оно у тебя?
- Да отцепись ты от человека, - вступился Юра, - ведь берет же за душу. Хорошие стихи, лирические. Только теперь уже и унитазы не бормочут в ночи. Они молчат, экономя воду. Такая жизнь.
- У меня еще не все унесли, - сказал родственник.
- Так я ж на что и тонко намекаю, - сказал Юра. - Пора бы уже и выставить мне магарыч. Холодно тут.
Родственник достал из какого-то ящика бутылку водки, охлаждения ей не требовалось, она и так была ледяная.
– Причем тут водка? - сварливо спросила Елена. - Почему меня всегда принимают за извозчика? Павел, я что, похожа на извозчика?
- Нет, - ответил мстительный Павел, - ты похожа на извозчичью лошадь.
Родственник вернулся к своему ящику и достал из него коньяк, шампанское и абсент.
- Так что будем пить?
- Конечно, водку, - сказала Елена, - раз у тебя нет лимонада для дамы.
- Только не говори, что у тебя есть лимонад, - предупредил Павел, - а то она скажет, что дамы пьют только сперму колибри.
- Если ты имеешь в виду себя, так ты размечтался, - сказала Елена.
- Хватит, - сказал Юра, - пейте вы хоть из унитаза, а мне нужен стакан и хоть что-нибудь закусить. Я с утра ничего не ел.
Мгновенно появилось замороженное сало, фиолетовый крымский лук и черный хлеб. И все пошло великолепно, пока Павел не начал прыгать по комнате, изображая колибри, приветствующего восход солнца. После этого все, уже засыпающие, как летучие мыши, загрузились в черный джип с угрюмым водителем, знающим по-русски только слово “блин, дороги”, загрузили Павла, которому родственник сунул в бесчувственный карман пятьсот баксов без своего портрета, и отправились по домам спать.
Так занялся первый день после бенефиса - из искры уже возгоралось пламя.
Бутто получила информацию в наушник о происходящем в варьете, у нее были везде наушники - и сразу выдала это в эфир, по ходу рассказа о дальнем родственнике. Утренние газеты, имеющие информаторов в любом времени суток, вышли уже со скандальными намеками, и к середине дня издатель Саломасов уже сплавил все это в Нью-Йорк. Деловые американцы задумались, и к вечеру автор, который уже успел прийти в себя после вчерашнего, получил деловое предложение. От умного Саломасова. И согласился с ним.
Разумеется, в дикой свалке, которая происходила в Москве за славу - и деньги, - кустарные потуги провинциала были просто мышиным писком. Но в гигантском бардаке Москвы и мышь могла прокормиться. Акулы всех размеров и всех видов бизнеса начинали с крохи популярности, которая в любой сфере жизни мегаполиса оборачивалась вполне жирным куском. А жирно смазанный усилитель быстро превращал мышиный писк - в ангельское пение, в рев политического трибуна, в авторитетную речь экономиста или великого мыслителя. За то, за что в маленьком городишке хлопали по плечу и подносили сто грамм - в мегаполисе давали деньги. И мегаденьги. В драке за любую толику поп-популярности столичные поп-деятели обнажали на сцене попы, выплескивали в противные лица стаканы воды, ушаты помоев или без затей лупили друг друга по мордасам, иногда прямо в парламенте.