Ну вот что его обратно принесло? Все уж думали, сгинул, но нет. «Ну за что мне-то», — с тоской подумал Андерсон.
А индеец уже шипел:
— С русским⁈ И ты засадил в каталажку меня⁈ Вы, белые, готовы на всё, лишь бы унизить коренного американца! Нас, тлинкитов! Тех, кто ещё двести лет назад воевал с русскими! Мы единственные были заслоном на пути русских орд!
Хуц-Ги-Сати даже забыл о боли в груди, он не обращал внимания на брызги кровавой слюны, летевшие изо рта, когда он плевался проклятьями.
Белых он ненавидел отчаянно.
Но больше всего он ненавидел русских.
Его народ воевал с проклятыми белыми дикарями! Тлинкитские воины вырезали заносчивых пришельцев и освободили Ситку от незваных гостей, что возомнили себя хозяевами!
И снова лишь хитростью и обманом бледнолицые лишили его народ заслуженной славы!
Он лишь чувствовал, как растёт в голове кровавая волна.
А Андерсон с опаской смотрел. И думал, что это хорошо, что Джек не помнит, кто его так отделал. И правильно, что он не пустил сюда Шермана, которого пришлось от Джека оттаскивать после того, как чёртов индеец сломал помощнику нос. Хорошо ещё, с русским удалось решить нормально.
«Когда же он угомонится», — устало думал Андерсон.
А Джек вдруг кашлянул и замолчал.
Устало махнул рукой, пробормотал.
— Сволочь ты, Андерсон, — и лёг на лавку.
Отвернулся к стене.
Замолчал.
Хуц-Ги-Сати мутило. Красная волна ярости ушла, оставила только горькое серое безразличие. Очень хотелось спать, и индеец закрыл глаза.
Чуть слышно кашлянул, рот снова наполнился тёплым и солёным.
Потом стало темно.
— Скажи мне, Дима, ну за каким хером, прости Господи, ты полез на вахтовиков?
Голос был одновременно и знакомый, и незнакомый. Слова отдавались в голове каким-то странным… не гулом, а будто бы эхом, доходили до мозгов с задержкой. Словно были они поначалу незнакомыми, а потом он их медленно узнавал.
От этого речь шефа Андерсона звучала странно, непривычно.
Диковинно — всплыло откуда-то незнакомое слово.
И почему он меня назвал каким-то новым, но тоже поганым именем⁈
Хуц-Ги-Сати — прислушался к себе.
Морда болела.
Но не так сильно, как… когда?
Сколько прошло времени?
Судя по всему, немного, он даже не успел выспаться и рёбра — оххххх… А вот грудина саднила не так сильно и кровянки во рту не было.
Зато, было ощущение какой-то неправильности всего вокруг.
Запахи, — понял он и осторожно втянул воздух.
Мир вокруг пах иначе — он чувствовал запах тёплого дерева, крепкого табака… Откуда, Андерсон никогда не курил, да и цены на курево были такие что не подступишься, дешевле вмазаться какой-нибудь дурью.
Пахло и чем-то съедобным, но тоже неизвестным и потому пугающим.
— Дима, ты не прикидывайся, я ж вижу, что ты очухался.
Пришлось открыть глаза и повернуться.
Стена была вроде знакомой, крашеной в мерзкий тускло-зелёный цвет.
Он сел на лавке, поднял голову — мир дико взбрыкнул, картинка перед глазами раздвоилась и затряслась так, что Хуц-Ги-Сати чуть не блеванул, и встала на место.
Хуц-Ги-Сати сидел за решёткой.
Только вот все, что было за ней, он никогда раньше не видел.
Просторная комната, в ней три стола. Окна большие, но забраны решётками. На стенах плакаты, как в нормальных полицейских участках, но слова на них странные, буквы плывут, прежде чем встать на место, как и слова, которые произносит мужик за столом.
Чем-то неуловимо похожий на шефа Андерсона. Но копы, они все друг на друга похожи. Чарли Ворон, старый дружок, не раз хохмил, что их всех в тайных лабораториях растит правительство…
Но у этого куда более обветренная рожа, усы, какие Хуц-Ги-Сати видел раз в жизни, когда училка смогла для класса организовать поездку в Ситку. Там, кажись, музей был, а в нем старые рисунки. Вот на них люди с такими усами были.
И форма — не видел он такую ни разу.
Тёмно-зелёная куртка с высоким воротом, непонятные нашивки и медаль почему-то почти посередине груди. Невиданная круглая шапка с плоским верхом, лихо сдвинутая на затылок.
Не-Андерсон глядел на Хуц-Ги-Сати с любопытством и жалостью.
А тот икнул и ошалело выдавил.
— Что… Где…
Замолчал. Незнакомые, при этом, непонятным образом известные ему слова давались тяжело, челюсти едва ворочались, нижняя ещё и странно щёлкала.
Хуц-Ги-Сати окончательно перестал что-либо понимать и замолчал, тупо глядя на усатого копа в шапке.
Тот рассмеялся, заворошил бумаги на столе.
Индеец, мысленно застонав, прикрыл глаза. Даже бумага тут была не такой — более плотной на вид и желтоватой.