Груз был срочный, так что несмотря на штормовое предупреждение Хуц-Ги-Сати решил рискнуть.
И невольно вспомнил слова Гимнаста — мол, как шторм, так видишь, как Господь гневается.
Индеец смотрел, как тяжёлые, будто камни, тучи падают в море, как несутся ему навстречу полотнища ледяной воды, и проклинал свою тупость и упрямство.
Уговаривал «Медведя» держаться за мост всеми своими лапами.
Только разгрузившись, позволил себе выдохнуть и понял, насколько вымотался.
Так что «Фонарь» был тем, чем нужно. Простое заведение без затей. С недорогой выпивкой и незамысловатой сытной жратвой.
И — тёплое.
Тоже хорошо, поскольку в Дежнёвске ледяной пробивающий до костей ветер дул отовсюду, сразу и всё время.
Поэтому Хуц-Ги-Сати сидел в углу, ел пельмени с рыбным фаршем и потягивал местную настойку «Морская особая». Якобы по секретному семейному рецепту сготовлена, да на какой-то редкой местной водоросли настояна.
Ну как потягивал. Поначалу он искренне хотел нормально поесть, да согреться, но уже после третьей стопки начал прислушиваться к разговорам.
Так всегда было — стоило ему выпить, и голоса окружающих делались громкими, резкими, каждое слово било в голову и раздражало.
Поскольку люди постоянно врали, говорили глупости, несли какую-то хрень.
Этот, что сидел за соседним столиком с четырьмя корешами, был, видать, чукчей.
Для него что чукчи, что эскимосы, хоть и говорили, будто это народы разные и выглядят по-разному, а все были на одну рожу.
Эскимосы и вовсе врагами его народа были, с русскими заодно!
Этот еще и что-то про монахов каких-то нёс, навроде, больничку они ставили.
— Однако, из стойбищ к ним ездили, это мне дед ещё рассказывал…
— Ну так им рабы нужны. Они везде одинаковые. Эти просто божьими называют, — Хуц-Ги-Сати прожевал пельмень и поводил в воздухе вилкой.
— Ты, мил-человек, охолони, — чукча был маленький, морщинистый, с широкими мощными ладонями, будто от другого человека, — монахи-то ещё в дедовы времена сколько детишек-то спасли. Раньше-то как, голодное ежели время, так младенчиков да стариков и душили. Чтоб, значит, бесполезные рты не кормить. А те, значит, по вере Христовой-то и объясняли, что грех это великий.
В Хуц-Ги-Сати уже сидело пять, нет, шесть стопок «Морской», поэтому он был готов нести людям правду.
Жестокую отрезвляющую правду.
— И вы, значит, прониклись светом. Или как там. Благо для народа? Ага… — он подался вперёд, чтоб точно услышали, — так они и уничтожают народы! Ваши предки в своей мудрости давали выжить самым сильным! Слабым не место в этом мире! Но теперь вы оставляете слабых. Обузу! Лишние рты, которые никогда не станут воинами. Сильная кровь мешается с кровью слабаков!
— Дурак ты, однако, — расстроился чукча и дал Хуц-Ги-Сати в ухо.
Глава 4
Закревский. Перспектива-1
Санкт-Петербург
Ресторан был хорош. Пётр Аркадьевич оценил небольшой уютный зал с колоннами, которые делили помещение на отдельные зоны — и затрудняли наблюдение с улицы за столиками в глубине. Отдельные кабинеты размещались так, что вообще не просматривались с улицы. Это он оценил особо. Как и негромкую музыку, лившуюся из скрытых динамиков. Он по опыту знал, что струнные, особенно скрипка, отчего-то лучше всего скрадывают звуки разговора, пожелай кто-то подслушать, или записать скрытым микрофоном.
Вы проходите, Пётр Аркадьевич, посидим, пообщаемся, — чуть тронул его за плечо майор Троицкий, — сколько лет уже не виделись-то! Вон в тот кабинет.
На столе уже ожидали лёгкие закуски, пузатый графинчик аж со слезой по боку. С холодненькой, значит. Горькой.
«Тройное столовое»? Всё так же любите астраханской выделки? — кивнул на графинчик Пётр Аркадьевич.
— Ох и память у вас, ну и память, господин Закревский! Как же я жалею, что вы решили выйти в отставку! — рассмеялся майор, усаживаясь. Расстегнул пиджак, чуть ослабил галстук.
В штатском он чувствовал себя совершенно непринуждённо, и в светло-серой, в едва заметную тёмную полоску «тройке» от Суни больше всего напоминал крепкого купца второй гильдии либо преуспевающего управляющего крупного предприятия кого-нибудь из Нижегородской артели. Что-то подсказывало Закревскому, что речь пойдёт именно о ней.
— Увы, Бронислав Карпович, обстоятельства моей отставки вам известны не хуже, чем мне. А может, и лучше, — не удержался от шпильки Закревский.
Троицкий помрачнел, дёрнул уголком рта.
— Петя, я тебя прошу, ты прекрасно знаешь…
— Знаю, Слава, знаю. Потому и с тобой встречаюсь. Иначе, хрен бы я… а-а-а, — махнул он рукой, — давай уже выпьем, наконец, и ты расскажешь, что там у вас в Особенной канцелярии приключилось.