Значит, местный люд собрался, кто дождь пережидает, кто по вечернему времени собрался с друзьями потрепаться, да шары погонять.
Бильярд, как обнаружил Хуц-Ги-Сати, в здешних краях был настоящей страстью. Даже поболе, чем в старом мире, где зелёныестолы, тоже, частенько в придорожных заведениях ставили.
Индеец улыбнулся себе.
Вспомнил, как вошёл тогда, кивнул всем вежливо — ну а что нарываться-то без дела?
Сел в уголке, тепло было, хорошо.
Она и подошла.
Заказ, значит, взять.
Меню принесла.
Вроде и ничего такого.
Ну, фигурка ладная, это, да. Бёдра широкие, талия — не тонкая, как у этих, городских, помешанных, а такая… он и не знал, как сказать. Смотрел-то, как нормальный мужик, снизу вверх.
Грудь — он аж сглотнул тогда.
А как лицо увидел, и вовсе как дурак уставился, и что сказать не знает.
Глаза тёмные, спокойные такие, и в них интерес и грустинка какая-то. Совсем чуть. Будто кто-то её давно обидел, и она все не забудет.
Брови немножко приподнятые. Домиком, густые, чёрные, и кажется от этого что она всё время не то удивляется, не то спросить что хочет.
Волосы прямые, в косу забраны, и чёрные, аж отливают, как нефтяная плёнка в свете ламп.
Личико круглое, щёчки смуглые, а всё равно чуть румянец проступает.
И губки такие, что он сразу представил… Словом, в красках воображение изобразило.
И вся она была такая, какой Хуц-Ги-Сати представлял настоящую хорошую тлинкитскую девушку.
Такую, какой она должна быть.
О таких рассказывал им Человек Без Лица, когда говорил о прекрасных скво, достойных своих мужчин — великих воинов и усердных тружеников.
Верных жён и надёжных боевых подруг.
И — он никак не ожидал встретить её здесь. Не место порядочной тлинкитской девушке в трактире, где обслуживают всякий сброд, живущий на дороге.
Не должна она носить такую вот одежду…
Как у этих — русаков.
— Меню посмотрите, или, — тут она улыбнулась, и Хуц-Ги-Сати решил, что хоть вы его убейте, а девчонка эта с ним будет. Судьба типа это. А она всё улыбалась: — или мне на слово поверите?
— Поверю. Вам — поверю, вы своего не обманете, — он смотрел на неё серьёзно и чего-то ждал.
Чего — и сам не понимал, знал только: как она сейчас ответит, так дальше всё и пойдёт.
— Тебя не обману, — она как-то иначе на него посмотрела. В глазах уже не грусть была, а что-то другое. Ожидание? Вопрос какой-то?
Будто это она его спрашивала — а ты меня не обманешь?
Странно, это всё он помнил, а что заказывал ей, как там дальше разговор шёл, уже не помнил.
Хотя обычно всё накрепко запоминал. Иногда и хотел бы что-то забыть, а не получалось.
А вот тот вечер, весь как в тумане.
Помнил, что ждал заказ, смотрел всё, когда она появится — она на кухню ушла, потом ещё у кого-то заказ принимала, потом тарелки ему принесла, и тут только он сообразил спросить, её-то как зовут.
Она сказала:
— Маша я. Мария.
Сердце кольнуло.
Чужое имя.
Не шло оно ей. Так могли звать какую-нибудь русачку. С толстой задницей и грузной походкой. И размалёванную.
А её, такую настоящую, должны были звать…
У них тут и нет настоящих имён, с горечью понял Хуц-Ги-Сати.
Даже он сам везде уже представляется только как Дмитрий, или Дима.
А если бы всё было по-настоящему, ну как положено быть, её звали бы — тут она на него глянула, и он ощутил, как в груди зародилась и ударила, и вверх, и вниз горячая волна…
Её должны звать Джиналатк. Да — Катящиеся Волны, вот как её должны звать!
Конечно, тогда он ей не сказал ничего. Дурачком отмороженным посчитает.
Да и звали её уже к другим столикам, народу в трактире оказалось немало, видать, в окрестностях особых развлечений не было. Вот и собирались тут вечерком. В одном конце зала хохотала местная молодёжь, наверняка, на одном из тех здоровых «сараев» приехала. В другом у бильярда негромко беседовали квадратные мужики в клетчатых рубашках.
Они её и позвали.
Показали пустые пивные кружки.
Мол, обнови.
Она показала рукой: ага, сейчас иду.
Снова улыбнулась. Ему одному.
— Это же твой колун, да?
— Мой, — сердце удар пропустило, будто он малолетка какой.
— Здоровееенный, — она совсем по-детски посмотрела в окно, где виднелся силуэт «Медведя», спохватилась и заспешила выполнять заказ.
Он ел, не разбирая вкуса, потом попросил налить чаю в термос и ушёл в грузовоз. Сначала думал, может, номер снять, но передумал, долго сидел в кабине, слушал радио, читал.