— Ладно, что невенчанные живёте, то ваш грех. А по углам мыкаться не дело. Вот тебе адресок, хорошая женщина комнаты сдаёт. Заодно и за милкой твоей присмотрит, чтоб непотребства никакого не было, пока ты в отлучке.
Так оно и вышло.
С Машиными деньгами за её квартирку да заработком индейца получилось и половину дома снять. Домишка, конечно, крохотный, зато недалеко от его стоянки. Значит, и магазины рядом, и пара трактиров, и столовка для дальнобоев и ремонтников.
Машка быстро работу нашла, и уже две недели спустя Хуц-Ги-Сати с лёгкой душой ушёл в рейс.
Ну как лёгкой.
Раздражения хватало — полезли к ним с Машкой сразу.
Первым околоточный заявился. Кто, значит, такие, откуда взялись, да почему вместе живут, и венчаны ли.
Хуц-Ги-Сати чуть в рожу ему не сунул, Машка в руку вцепилась, вежливо ответила.
Потом, правда, весь вечер ему выговаривала почище матери. Хуц-Ги-Сати недобрым словом вспомнил свою болтливость — кто его тянул за язык рассказывать о том, что менты его за драки принимали?
Посещения на этом не закончились. Оказалось, бабка, что полдома сдала, в местном приходе состояла, да была не «захожанка», а накоротке с батюшкой и «активистами» — так их всех называл Хуц-Ги-Сати.
Заявились и оттуда. Проведать, значит, новых соседей и покапать на мозги Маше. Что, мол, грех это невенчанной жить.
Тут, правда, перед тем как в рейс уйти, Хуц-Ги-Сати просвещать подругу взялся.
А в Маше удивительным образом уживалась деревенская хитроватая практичность, тяга иметь своё, что урвала — не пускать, недоверчивость к чужим, какая часто бывает у сирот, полными черпаками хлебнувшим злую долю, и желание любить и верить любимому человеку. Ровно как у героинь этих чувственных драм, которые постоянно крутили тут по телевизору.
Пользовались они, надо сказать, огромным успехом.
Как успел понять Хуц-Ги-Сати, главным их производителем на весь мир была Россия, а в самой России кроме отечественных девы умилялись ещё над терзаниями, снятыми в Бразилии и отчего-то в Корее.
Ну вот, он Машу за стол усадил, и проговорили они заполночь.
Что в нормальных странах никто в душу так не полезет.
И полиция не имеет права спрашивать, кто тут венчанный, а кто нет.
А «веруны» эти и вовсе пусть друг другу мозги в церкви конопатят. А что церковь частью государства считается, то и вовсе тоталитаризм.
— Кто? — распахнула глаза Маша.
— Короче, в нормальных странах они не лезут! — рубанул Хуц-Ги-Сати.
— Ну не знаю… Странный ты. Как не православный, — с сомнением протянула девушка.
— Я? Конечно! Я память своих великих предков чту и обычаи их помню!
Словом, пришлось ему раскрывать подруге глаза.
Он говорил, что знал и помнил, и смотрел, как всё шире открываются её глаза и удивлённо округляется рот.
Она не знала ничегошеньки.
Да и откуда?
В этом мире русским удалось то, чего не добились даже белые колонизаторы в том, правильном, настоящем мире. Полностью подчинить, покорить сознание его народа чужой вере и чужим обычаям.
В том мире, где он жил, пока не очутился здесь, тлинкиты были хоть и малочисленны, но жили наособицу, чётко знали, кто друг, а кто враг, и умело пользовались теми крохами свободы, что оставили им враги.
Они возрождали традиции предков, что свято хранили старшие и всегда надеялись только на себя.
Правда, и в том мире тоже среди тлинкитов православных хватало, и их Хуц-Ги-Сати презирал, но хоть понимал — эта странная для англосаксов вера тоже была хоть каким-то протестом и борьбой.
Здесь всё оказалось иначе.
Вон в том самом селе, где он Машу встретил, тлинкитов чуть не всё село было.
Заговорил он как-то с соседкой Машкиной.
Было ей уже за девяносто, а точнее никто и не помнил, да и она сама тоже.
— Эх, милок, эт по пачпорту, а мне его давали-то как — как мамка сказала, так и пропечатали. А я уж, наверное, и бегала тогда, за курями смотрела!
Спросил, какого они племени, какого куана. Какой тотем у рода?
Только рукой махнула.
— Милок, ты что? МихАлковы мы, православные, курей держим!
И таких, оторвавшихся от корней, Хуц-Ги-Сати встречал на трассах постоянно. Вроде и помнили предков, могли до пятого-шестого колена рассказать, а лезли в альбомы, да показывали — вот, с батюшкой дед мой, на клиросе пел. А тут дядька двоюродный, он ого-го, он в Первую Белуджистанскую кампанию Георгия из рук самого командующего получил!
Песни слушал — а много голосов-то тлинкитских, и мелодии угадываются, а всё равно — какое-то оно другое. Словно всё, что было у его народа своего, исконного, переплавила, перемолола сила чужаков и вложила обратно в головы обеспамятевших индейцев.