Маша как раз такая была.
Пришлось рассказывать подруге и о том, как земли эти принадлежали только им, тлинкитам. И как отважные воины индейцев гнали русаков со своей земли, и как героические женщины тлинкитов брали оружие и вставали рядом со своими отцами, братьями и мужьями!
Дальше, правда, было сложнее, ведь не мог он сказать, что двести лет их народ воевал с Россией. И что оказались они под властью Соединённых штатов Америки в итоге… И осталось их в том мире куда меньше, чем здесь.
Зато, думал он, там они остались воинами. Выжили самые сильные и приспособленные.
А здесь — не видел он тут воинов своего народа.
Ну ни единой организации, что боролась бы за права тлинкитов, не нашёл!
Ни единой!
Потому что в этом-то мире их обманывали иначе.
— Да, в резервации, как в САСШ нас не загоняют, — горячо убеждал он подругу, — но и янки уже давно это отменили! А здесь ты паспортом привязан да пропиской! Ты просто так без паспорта и билет не купишь!
— Ну ладно тебе, на междугородние только, — улыбалась Маша, но по глазам он видел, слова-то в душу падают. Задумывалась она.
— А ты давно хоть одну книжку тлинкитскую видела? А? А фильм про нашу историю? Чтоб настоящую⁈ Нет! Только как русские нам культуру да медицину принесли! А мы⁈ Да у нас же свои корни, свои обычаи!
Хмурилась, пожимала плечами.
Что отцу, что матери не до сказок — работали день да ночь, а бабка померла, когда Маша совсем кроха была.
Так что росла она под звук да картинку из телевизора.
И про Ивана-царевича знала, честно говоря, больше, чем про Иеля или Канука.
Так что Хуц-Ги-Сати слушала, раскрыв рот, все две недели, пока он снова в рейс не ушёл.
Совсем тёмная, что тут скажешь.
Хуц-Ги-Сати промотался почти весь декабрь. Перед Новым годом да Рождеством пора для любых транспортников горячая, для дальнобоев не исключение. На Аляске — тоже. В самых глухих уголках ждут товары, много заказов на сборные грузы, так что дома он оказался только под самый Новый год.
И тут — глухое время до конца рождественских праздников. Хоть и некрещён был Хуц-Ги-Сати, а помнил вроде: сначала Рождество христиане справляют, потом Новый год приходит. Здесь наоборот оказалось.
Да и крестик он, когда пришёл-то в себя, на кожаном шнурке на шее нащупал.
Тьху ты.
Значит, тут его крестили.
Близких знакомых у них не было, так что Новый год вдвоём встретили.
В основном под одеялом.
На Рождество по городку погуляли, колокола послушали…
Побольше Хуц-Ги-Сати побыть с подругой хотелось, да не выходило, работала Машка. Хозяин, правда, когда та сказала, что мил-друг из рейса вернулся, в положение вошёл, да на день отдых дал, а еще день — поменялась сменами.
Домой когда шли, вдруг спросила:
— Сатик, милый, ты говорил, домик у тебя от родителей. Может, продашь? Я тут присмотрела один, посчитала. Если там продашь, тут можно почти сразу купить, а остальное с моей получки отдадим, ты же вон как хорошо зарабатываешь…
Он только щекой дёрнул.
— Только не здесь. Чтоб нас тут налогами да надзором жрали? Не бывать тому.
— Ну а как? Ты только скажи, я ж с тобой куда хочешь… — и на руке повисла, в глаза заглядывает.
Аж, сердце зашлось…
— Уходить нам надо, понимаешь?
— Да куда, Сати?
— Туда, где люди нормально живут. Где сколько заработал, то и твоё! Где не лезут в чужую жизнь! — он обозлился. Вдруг, сразу. Аж пелена перед глазами пошла. — Да хоть через границу!
— Жить-то на что будем, милый? — охнула она.
А Хуц-Ги-Сати вдруг полегчало. Словно отпустило что-то внутри, так легко стало. Всё ж великое дело, когда хорошая баба рядом.
— Да на то же, что и сейчас! Что я, там работу не найду? Баранку крутить что там, что здесь. С парнями, что через границу грузы таскают, я говорил. Нормально там с заказами. Ты и повариха знатная, и официанткой можешь!
— А… А Медведь-то твой как же?
Вот, тут сердце кольнуло. К грузовозу он, конечно, прикипел. Почти как к Машке.
Да и до выкупа не так много оставалось.
Продавать надо будет… полную цену, конечно, не выручит.
Словом, стоило заговорить, и всплыло немало вопросов, над которыми он особо не думал, когда решил, что под властью русских жить не будет.
— Всё решу. Не завтра ж уходим. Покумекаем, что к чему, да и переедем, — сказал он с уверенностью.
А Маше достаточно было того, что она услышала «покумекаем». Про обоих сказал, значит, не пустое место она, не просто грелка для постели.