И так ей хорошо стало, что она уткнулась ему в грудь и обхватила покрепче.
Чтоб не видел, как она от радости плачет.
На Крещение он тоже дома оказался.
Январь снежный выдался и с морозцем, рейс получился тяжелый, пару раз «Медведя» на трассе начинало волочить так, что Хуц-Ги-Сати сквозь зубы молился всем богам и предкам, матерился, «Медведь» цеплялся за трассу всеми колёсами.
Вытянули.
Второй раз повело уже чуть не у самого дома, на подъезде к городку, и индеец боялся уже не только за себя — вынесет навстречу какую-нибудь консерву, он и не заметит.
Пронесло.
Поставил 'колун'на стоянку, похлопал по колесу, пообещал себе обязательно благодарственную жертву духам принести, и домой пошёл.
Ну, Машка и потянула — пойдём да пойдём, поглядим хоть, на людей посмотрим, повеселимся, что мы дома, как сычи…
Вздохнул, оделся потеплее, да пошёл.
Речка-то, что за городом, широкая была, а на зиму её льдом крепко хватило.
Вечером шли, Машка на руке повисла — любила она его двумя руками повыше локтя обхватить, и тесно-тесно идти. Словно боялась, что он денется куда.
А он никуда от неё деваться и не хотел.
Народу на берегу — тьма. Весь город, кажется, вывалил.
Рядом друг с дружкой, значит, две проруби вырубили. — Иордань называется, у меня папка, говорили, в такой завсегда окунался, пока в силе был, — шепнула Машка. И тихонько рассмеялась:
— А я всё боюсь. Ужас как хочется, да страшно!
Хуц-Ги-Сати только хмыкнул.
И вспомнил, как с синими губами упрямо шёл навстречу морской волне, и чувствовал спиной взгляд отца.
— Смотри вперёд! Смотри в море, прими его, обратись к духам пучин!
А может, обманывала память? Не умел отец красиво говорить, всё больше молчал. Правда, когда сын подчёркнуто неторопливо вышел из воды, похлопал по плечу и коротко бросил:
— Бегом.
И они бежали до самого костра, который горел на берегу, ожидая тех, кто проходил сегодня обряд Посвящения Морю.
Индеец глянул на небо.
Было оно сегодня на удивление чистое и звёздное.
И — тихое.
Хотя вокруг народ пошумливал, кого-то даже вездесущие казаки под руки вывели, укоризненно приговаривая: — Что ж ты, зенки залил, и не стыдно тебе? Как можно-то, на Крещение-то, а?
— Дык ить, до первой звезды, а оно ывооонаа каааак, — ноги у того, кого волокли, заплетались, он смешно вскидывал голову, на звёзды показывал.
— Идут, идут… Вона, смотри, — пронеслось по берегу, смолкла гармошка, молодёжь вырубила «транзистор».
Правда, шли.
Жрецы христиан выглядели торжественно, несли крест на длинной палке, за ними прихожане — самые рьяные, значит, с иконами.
Индеец смотрел с неприязнью, но молчал — не хотелось Машке настроение портить, да и самому посмотреть любопытно. Как там они рабов охмуряют.
Остановились, затянули распевное, торжественное. Голос попа, который не то пел, не то читал эти свои заклинания, низкий, густой, плыл над собравшимися, над рекой, над белыми, укрытыми снегом деревьями на том берегу и, казалось, поднимался к весело подмигивающему звёздочками небу.
— Вон, смотри, освящать воду будут, целебная она станет, — шепнула Маша, кивая на процессию, которая отправилась к иордани.
Опустили в воду большой крест, что-то снова поговорили— попели. Поп выпрямился во весь немаленький рост, перекрестил собравшихся.
Скинув длинный тулуп, первым полез в прорубь тощий жилистый механик из мастерской, куда Хуц-Ги-Сати захаживал, договаривался, чтоб «Медведя» посмотрели.
Задержался на перекладине, что над самой водой, вдохнул поглубже— и окунулся!
Вылетел из воды, тут же исчез второй раз, опять показался по плечи, крестится.
— Господи, помилуй! Господи, помилуй!
И тут же — третий!
Стрелой взлетел обратно, там дружки уже ждут, полотенцем растирают, жена ноги трёт шерстяной варежкой, голову укутывают.
Кто-то в крышку термоса уже льёт что-то пахучее — аж туда, где стояли Хуц-Ги-Сати с Машей, запах дошёл. Приятный, травяной…
Небось и этот рецепт у нас украли, скривил уголок рта индеец. Наверняка же из местных трав да ягод готовили.
А народ шёл и шёл к иордани — кто спускался осторожненько, пробовал воду кончиками пальцев, втягивал со свистом воздух сквозь зубы. Здоровенный околоточный из «центрового» района взревел: «Господи, помилуй!» не хуже того попа, что воду святил, бухнулся в воду так, что она окатила тех, кто поближе стоял.
— Пересидит! Да, пересидит, тебе говорю!
— Да не пересидит, Акимыч чуть не с конца лета готовился!
Спорили рядом, Хуц-Ги-Сати не выдержал, обернулся.