Хуц-Ги-Сати слушал и уже вовсю наворачивал горячую кашу. Сначала обжёгся, хлебнул кофе — такого же горячего!
— F… ck!
— Ты что это по-бусурмански сквернословишь? — удивился тот, кого Горюнов назвал Пал Евграфычем, — негоже так!
Он внезапно насторожился, подошёл ближе.
— И откуда ты ругань-то ихнюю так узнал? Она-ка, не задумываясь, вылетает?
Хуц-Ги-Сати опустил глаза, лихорадочно думал. Знал он этот взгляд, так смотрел на него шеф Андерсон, и те агенты ФБР, что припёрлись аж в их дыру на краю света, чтоб допросить по какому-то делу Движения американских индейцев. Точнее, не самого Движения, а «Железных сердец», которые решили что AIM слишком мягкие и чересчур любезничают с бледнолицыми. Хуц-Ги-Сати был с ними полностью согласен, но присоединяться не спешил. Поскольку — был по натуре одиночкой, никому особо не доверял, тем более, после смерти родителей. А ещё, хоть он бы никогда в том не сознался, был романтиком.
Потому и пошёл в дальнобои. Любил дорогу, ночёвки то в городах, где раньше ни разу не был, то в мотелях, а то и вовсе под открытым небом на обочине трассы. Выходил из кабины, да и ложился в придорожном лесочке в спальнике.
Если, конечно, вокруг спокойно было.
Да и платили неплохо, хотя профсоюз время от времени начинал бузить. Тут Хуц-Ги-Сати встревал в бучу на стороне профсоюзов — за свой кровный доллар можно и со злыми духами поплясать, не то что с бледнолицыми.
Всё это вертелось у него в голову, булькало кашей, такой же горячей, что была в миске, на привычные слова налезали новые, невесть откуда взявшиеся, но отчего-то понятные.
Внезапно, всплыло слово «ispravnik» и фамилия — Bryazgin.
Голова от этого лопалась, но Хуц-Ги-Сати призвал на помощь всю древнюю мудрость и тренировку тлинкитского воина. Представил, что он в волнах зимнего океана и этой холодной силе должен противопоставить такую же холодную решимость и сосредоточенность.
Говорил он медленно, понемногу привыкая к тому, как складываются в непривычные слова губы. Для чего то дул на ложку с кашей, то неторопливо жевал.
И не забывал морщиться — губы-то и нёбо он и правда неслабо обжёг.
— Вы, Пал Евграф-фыч, меня на испуг-то не берите. Я может и похмельный, да не тупой. Что вы сквернословия не терпите в любом виде, помню. Мне зачем вас злить-то?
Брязгин уже открыл рот, явно каверзу какую учинить хотел, но неожиданно помог незнакомый-знакомый Горюнов.
— Да он по всей стране, почитай, колесит, сам же рассказывал, как его у границы порубежники наши трясли. Нешто с ихними-то водителЯми не балакал?
— Во, опередил! — чуть не подавившись от радости кашей, Хуц-Ги-Сати показал на спасителя ложкой. — Я там такого наслушался! Хотите, загну?
И он заржал, стараясь выглядеть как можно глупее.
Брязгин быстро повернулся к подчинённому, тот вытянулся по стойке смирно, глядел на начальство преданно и слегка испуганно.
— Поперёк батьки в пекло не лезть, слышал? — очень спокойно спросил Брязгин. Горюнов дёрнул кадыком и только молча кивнул.
— Вот и хорошо.
До конца дня Хуц-Ги-Сати с трудом сдерживался, чтобы не начать истерически хихикать.
Его отвели в туалет, там всё так же молчаливо сочувствующий Горюнов выдал кусок мыла, застиранное до невозможности, но чистое полотенце и одноразовый бритвенный станок.
Индеец до пояса разделся, умылся как следует.
Побрился, впервые в ясном уме неторопливо разглядывая себя в зеркале. Вроде такой же, как в настоящем мире. Высокий, жилистый, на плече — шрам, как и там. Лицо тоже сухое, черты лица резкие, нос прямой, только чуток набок свёрнут — это в юности ещё. Глаза большие, это в маму. Тёмные, бабы млеют, говорят, как в жаркую ночь смотришься.
Не качался особо никогда, а плечи от отца достались — широкие, покатые. Потому всегда любил свободные рубахи, да куртки из грубой кожи. И удобно, и не порвёшь, если руками машешь.
А вот волосы в этом мире он стриг отчего-то почти под «ежа».
Только бриться закончил, чего коп сунул ему зелёную фуфайку и плотную добротную рубаху с воротом-стойкой.
— На вот, оденься хоть по-людски, надо ж было так одёжу кровищей заляпать.
В комнате его уже ждал Брязгин, стоял у стола, поигрывал ключами.
Кивнул, и они пошли.
Хуц-Ги-Сати сощурился от яркого солнца. Здесь, как и в настоящем мире, стояло лето. Но пахло как-то иначе, гуще был запах зелени, а водорослями почти и не пахло. Да и море само не чувствовалось так близко, как ТАМ.
Выше были близкие горы, а городок…
«Ты всегда должен быть настороже и смотреть по сторонам. Но не привлекай внимания, будь бесстрастен и готов к действию», — зашептали в голове голоса. Один — отцовский, что приходил к нему лишь иногда и звучал чуть слышно. Второй — Человека Без Лица. Он слышал его лишь два раза — потом пришли федералы и пришлось срочно меняться рейсами, брать груз… Чтобы уехать от ненужного внимания, проклиная себя за то, что был неосторожен.