После того, как Машка запустила в него кружкой, а он её чуть не убил.
И за дело, подумал он, набычив лоб.
Сзади засигналили — зелёный загорелся.
Он не спеша прибавил газ, постарался выкинуть воспоминания из головы.
Ни черта не получалось.
Первую неделю он сам себя убеждал, что это у Машки все от того, что она ещё не пришла в себя после больницы.
Что с работой у неё труба — осталась всего одна кафеха, заработок меньше, вот она и психует.
Но от неё стало иначе пахнуть.
И от одежды, и от неё самой.
Пропали запахи моющих средств, мыла, хлорки, или чем там она ещё мыла-драила. Исчезли запахи подгорелого масла и жира, и пятна, которые иногда появлялись, если она была в ночную в той забегаловки, где её разносчицей ставили.
От одежды пахло табачным дымом, тяжёлыми сладкими духами, какой-то… не то пудрой, не то чем-то ещё приторным.
И — таким же тяжёлым мужским потом, какой бывает у возбуждённых мужиков на бабе.
Одышливых жирных потных тварей.
Хуц-Ги-Сати учуял этот запах, и у него сжались кулаки.
Вонь исходила от одежды, которую девушка кинула прямо в их крохотной ванне. Просто, комом на полу.
И это тоже было — другое.
Помешанной на опрятности Машка не была, но всегда оставалась опрятной, там — дома, раньше всегда как выходной, и пылесосила, и полы мыла, и чтобы раковина в разводах от зубной пасты? Никогда.
Одежду могла на кресло что возле кровати стояло скинуть, но всегда складывала. Потом, говорила, отнесу в стирку, что-то устала…
Они перед этим несколько дней не виделись. А тут, он из рейса приехал и решил домой заскочить помыться и перекусить, а она, видать, недавно пришла и завалилась спать.
Он и подошел, наклонился — думал, если не спит, спрошу.
И увидел засосы.
На шее прямо.
Над ключицей.
И — от неё несло этим жирным мужским потом, похотью и сладко-прогорклой косметикой.
Как в дешёвых стрип-клубах, куда он возил коробки с бухлом.
Он помнил что сорвал с неё одеяло.
Она спала голая.
Легла, даже не ополоснувшись.
Вскочила — с размазанной косметикой, которую даже не удосужилась смыть…
И глаза у неё были белые от бешенства.
Он тыкал пальцем в засосы и пытался что-то выговорить, горло перехватило от злобы, а больше от того, что он пытался себя сдержать и не грохнуть её прямо здесь, на месте.
Потому что в красках видел, как отвешивает ей оплеуху, её голова дёргается, перепачканная косметикой рожа перекашивается.
Как она летит на пол, а он пинает её тяжёлым ботинком в живот. Потом, в голову.
Так, чтоб точно попасть в челюсть.
Сломать хлебальник.
Она отпрыгнула, и у Хуц-Хи-Сати что-то оборвалось, руки похолодели и опустились — он только сейчас при свете дня увидел, какая она стала худая.
Тощая она стала.
Как похудела, после температуры, так и не отъелась.
Он шагнул к ней, подумал, что и чёрт с ним, с засосом этим.
И услышал что она орёт.
— Это моё дело! Я сама решаю, ты понял⁉ Ты кто? Ты меня притащил сюда, ты мне тут песни пел! Да я тебе как прачка нужна была, да чтоб трахать и готовить бесплатно! Что вылупился⁈ Сама сделаю!
Она подскочила к кухонному столику и запустила в него чашкой.
Он даже не закрылся, чашка с каким-то сухим деревянным стуком прилетела ему в лоб.
Дальше он только помнил звон оплеухи и тишину.
Девушку отбросило на стену, она сползла вниз и села, раскинув ноги. Открыв рот, она сидела, держась за опухающую покрасневшую щёку, и обиженными детскими глазами смотрела на Хуц-Ги-Сати.
А тот молча ушёл.
Глава 17
Под откос
Две недели спустя
Хуц-Гт-Сати плюнул на всё. Ему надо было поговорить с кем-то, кто его поймёт. Кто сможет сказать ему, почему происходит то что происходит, что делать дальше, отчего у него ощущение, что всё катится под откос.
Ему даже снилось недавно, что он снова на том перекрёстке, вот уже жёлтый, красный, он давит на тормоз, но педаль проваливается в пол без всякого сопротивления. Фургон набирает ход, он сейчас влетит на перекрёстке прямо в поток машин. Но город исчезает, индеец всё так же давит на тормоз, фургон несётся всё быстрее прямо к обрыву, о который, ревя, бьётся холодное зимнее море.
Хуц-Ги-Сати его не видит, но знает что оно там.
— Что, сынок, никак не остановишься? — отец сидит на пассажирском сиденье, смотрит прямо перед собой. Голова его медленно поворачивается, и Хуц-Ги-Сати кричит от ужаса.
Он проснулся среди ночи, один, прошлёпал в ванную, долго плескал в лицо холодной водой, тёр шею.