Играли азартно, парни орали, девчонки, забывшие о том, что надо быть томно-женственными, вопили, по мячу лупили так, что гулкие шлепки эхом отражались от школьных стен.
Под этот аккомпанемент Хуц-Ги-Сати до того ушёл в неторопливую работу, что не заметил, как начал тихонько улыбаться.
Что-то тихонько бубнил Горюнов, которого индеец слушал вполуха, но услышанное запоминал, чтоб потом обдумать.
И о том, что «верховские» совсем обнаглели и теперь требуют с управы за казённый счет чинить подъездные дорожки, хотя у самих куры не клюют, а начальство не чешется. И о том, что новую «множилку» никак не привезут и старую не чинят, а что ему, Горюнову, теперь хоть пером от руки рапорты пиши, так-то никого не колышет. И что вот ты опять баранку пока крутил, а мы тут по округе сайгачили, беглых ловили, и откуда их только чёрт принёс.
Говорил Горюнов спокойно, ругался тоже, больше по привычке и из врождённого занудства, поскольку, жизнь, по мнению индейца, тут была тихая и спокойная. На дорогах никто не беспределил, в городке шалили только «концовские», да «золотая молодёжь», что повадилась ездить на площадку к озеру, да на машинах хулиганить по дороге — газуют так, что аж покрышки жгут! Всё фильма эта японская про Хонду Стрелу! Вот и эти начали! Предводитель-то дворянства лба своего отмазал, остальные волю и почуяли!
Горюнов аж сплюнуть хотел, но сдержался.
Хуц-Ги-Сати осторожно бросил:
— Ну хоть с ночными безобразиями не так донимают… — и снова сосредоточенно завозил кисточкой.
— А, ты про «ночник», что ль? Так Валерьяныч мужик правильный, у него особо не забалуешь, так что наши, как раньше, в Говорово оттягиваться ездят. Забыл, что ль?
Индеец опять промолчал.
И голову вскинул. Что-то изменилось.
Тихо стало.
Мяч не звенел.
И голосов не было слышно.
Оказывается, компашка сгрудилась у края волейбольной площадки.
Напротив выстроилась другая…
Вроде и было их поменьше, но парни были явно постарше, девиц с ними было только двое, но выглядели они… словом, не как те, что только что по площадке прыгали.
И один из пришлой компашки держал за шиворот пацанёнка-тлинкита, которого Хуц-Ги-Сати в самом начале приметил. А в другой — мяч.
А другой, гогоча, не сильно, но унизительно шлёпал малого по ушам.
Краем глаза Хуц-Ги-Сати увидел, что Горюнов уже потянулся за свистком, и придержал его руку.
Глянув на копа, покачал головой.
— Погоди чуток.
Пришлые и вели себя, и выглядели иначе, чем волейболисты — и одёжка поновее, и держатся знакомо.
Да, точно, у них в школе так держалась банда Стива Йорубы, нигера, чей папашка управлял филиалом какой-то компании. А заодно подрабатывал у наркобосса по финансовой части. Говорили, не только финансовой, но мало ли что скажут. Стив держался так же — расслабленно, «на чилле», хорошо зная, что ему ничего ни за что не будет.
Похоже, это те самые верховские и были.
Мелкий молчал, зло сверкал глазами и пытался вывернуться.
Парень со светлым чубом сделал пару шагов, протянул руку, мол, мяч отдай. Что-то негромко сказал, вожак богатеньких, как их сразу назвал про себя индеец, выпустил парнишку, заржал и… да твою ж мать, достал нож.
Прижал мяч к груди, замахнулся, чтоб пропороть старый истёртый мячик.
Светловолосый бледнолицый коротко шагнул вперёд и неуловимым движением отвесил противнику пощёчину.
Короткую сухую оплеуху.
Богатенький выронил мяч и мягко завалился набок.
Его подпевала, державший мелкого, выпустил жертву и подхватил вожака.
Остальные рванулись к волейболистам.
Мелкий тлинкит в два прыжка оказался рядом со светловолосым и встал рядом, выставив кулаки. Девчонки заголосили, протиснулись между парней, одна сцапала мелкого и рывком утащила назад.
— Убью, тварь! Я твою калошу сейчас порву!
— Валите отсюда, варенички!
— Давай, волоки своего Гошеньку пока ходить можешь, — это уже кто-то из девчонок подначивал.
Горюнов тяжело вздохнул и дунул в свисток.
В эту ночь ему снились грузовики.
Потом, почему-то учительница мисс Джесси, она снова хлопотала, проверяла, все ли зашли в экскурсионный автобус, потом они куда-то долго ехали, а когда приехали, оказалось, они в каком-то плохом квартале, и на них бычат нигеры в красных спортивных костюмах, суют в лица стволы и грозят завалить.
Потом на них начинает кричать Салли Паттерсон, маленькая славная Салли, которую он не мог ненавидеть, хотя она была рыжая и белокожая, а её папа работал в банке. Правда, какой-то мелочью, но Салли всегда была чистенькой и сытой.