ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Крушинский валялся на диване в ожидании вызова к Волобуеву, когда пришла Анфиса. Он вскочил на ноги, стал извиняться.
— Чего уж там, — с мрачной улыбкой сказала Анфиса.
Крушинский не узнавал ее. Анфиса, и без того смуглая, почернела, взгляд живых, светившихся глаз был горестным и незрячим.
— Что с вами? — встревожился Крушинский.
Вместо ответа Анфиса порывисто вынула из сумки револьвер и протянула Крушинскому:
— Возьми.
— Зачем? — отшатнулся от нее Крушинский.
— Подумай — поймешь. Голова у тебя для чего?
— Это чтобы я... из него? Себя? Или кого?
— Волобуева, — тихо, но твердо сказала Анфиса. — Когда за портретом придет.
— Нет, нет, — сбивчиво заговорил Крушинский. — Я не смогу...
— Чего ж ты тут про чудо гутарил? — с горькой укоризной спросила Анфиса. — И кто ж тебя такого полюбит?
— Какого?
— Недотепистого.
— Возможно, вы правы... Но объясните, бога ради, что произошло?
— А ничего, — металлическим голосом ответила Анфиса. — Ничего, окромя того, что этот пес вонючий... — Анфиса не решалась продолжить начатую фразу и в упор, не мигая, смотрела на Крушинского, словно ожидала его помощи...
Крушинский не сразу вытолкнул из сведенной судорогой гортани:
— Я убью его...
И они оба надолго замолчали, ошеломленно, будто не узнавая друг друга и не находя слов, которые были бы способны выразить их состояние.
— Но вы... могли защититься... — нарушал оцепенение Крушинский.
— А ты бы защитился? — зло спросила она. — Когда два казака руки скрутили.
— А пока не скрутили? У вас же был револьвер.
— Был. Только не могла я стрелять.
— Но почему?
— Чего пристал? — как ужаленная, вскрикнула Анфиса. — И без тебя тошно! Нельзя мне было стрелять, понимаешь, нельзя, и все тут!
И она, уткнув голову в ладони, зарыдала — громко и безутешно. Крушинский подошел к ней, осторожно обнял за плечи, прошептал дрожащими губами:
— Давайте револьвер!
Анфиса перестала плакать и, не оборачиваясь к нему, сказала с отчаянной твердостью:
— Не дам. Не надо. Не слухай меня, непутевую бабу. Ты свое дело делай. И портрет в городе на видном месте повесь.
— Какой портрет?
— Тот, что у тебя за диваном лежит.
— Вы... знаете? — испуганно спросил Крушинский.
— А чего ж мне не знать? Ты ж как ребенок малый. Трудно тебе жить на свете.
«Как верно, как все точно она говорит, — растроганно подумал Крушинский. — Да, она красива не только внешне, у нее красотой наполнена сама душа».
— А о том, чего я тебе говорила, — строго сказала Анфиса, — не вздумай кому проболтать. Ничего, я выплачусь, может, и полегчает. А не полегчает, так он завсегда со мной. — И она показала на револьвер.
— Нет, нет, вы должны жить! — боясь за нее, умоляюще воскликнул Крушинский.
— Какая у меня теперь жизня! — горестно промолвила Анфиса. — Самая проклятущая! А ты не раскисай. И портрет, раз намалевал, так доведи до конца. На людном месте повесь.
— Да, да, я все сделаю! — подхватил Крушинский. — Я и сам хотел, да не знал, как это сделать. А вы все так хорошо придумали.
— А как повесишь, так сразу и тикай из города. А то портрет снимут, а тебя заместо него повесют.
— Конечно, конечно! Но как мне теперь без вас? Вам тоже надо бежать... — Он порывался добавить «со мной», но не отважился.
— Еще чего? Куды я побегу? Мне негоже отселева бечь.
— Но почему?
— Мое это дело, не твое. Ты вот лучше скажи, где портрет вешать будешь.
— Как где? На площади, в центре.
— И долго ты думал? — рассердилась Анфиса. — Народ по площади-то и не ходит, разве господа какие да военные. А остальные шмыгнут, как та мышь в нору, и давай бог ноги, лишь бы на глаза этим антихристам не попадаться. И часовых там полно. Думаешь, они тебе портрет вешать помогут?
— Действительно, в ваших словах есть логика.
— Не знаю, чего в них есть, а только меня послухай. Завтра воскресенье. Где народу будет тьма? На базаре да в церкви. Из ближних станиц понаедут. Вот на базаре и вешай. Там старая каланча есть. Заброшенная. Высокая. В самый раз для портрета. Ты вот лучше скажи, залезешь на ту каланчу?
— Попробую, — неуверенно отозвался Крушинский и смущенно потупился.
— Туточки пробовать некогда, — решительно заявила Анфиса. — Тут или грудь в крестах, или голова в кустах.
Она снова критически осмотрела Крушинского с ног до головы, сокрушенно спросила:
— Ты хоть, когда малый был, на крыши залезал?
— Нет, как-то не приходилось. Рисовал я, некогда было.