Калитку Власта открыла сама, но в запертых дверях дома ключ торчал изнутри. Власта позвонила, и тут же послышались быстрые шаги Стани, спускавшегося вниз по лестнице. Станя увидел ее через застекленное оконце и воскликнул, еще не успев отпереть:
— Ну и вид же у тебя, мама! — Он отодвинулся, чтобы пропустить ее, и запер дверь. — Почему не позвонила? Я бы за тобой приехал!
— Здравствуй!.. — сказала Власта устало, но улыбкой давая понять, что жизнь не так уж плоха. Она скинула промокшую одежду, стряхнула воду на кафельный пол, сняла платок, пальто и свитер, плечи которого украшали мокрые потеки, спустила на пол серую юбку и в одной комбинашке и блузке побежала в ванную, оставляя на кафельном полу мокрые следы.
— Где отец? — поинтересовалась она и пустила горячую воду.
— Дома… — ответил Станя, собирая ее одежду. Власта через приоткрытую дверь видела, как он достает из шкафа плечики, аккуратно вешает юбку, как расправляет на батарее платок. Это обрадовало ее. Он снова был ее сыном Станей, таким, как прежде.
В тот раз, когда Станя возвратился от Милады, Власта поняла, что между ними произошла ссора. Но ни о чем не спросила. Станя долго не ложился спать, его комната находится над их спальней, и Власта со своей кровати видела верхние ветви освещенных деревьев. Лишь на другой день к вечеру она словно бы мимоходом спросила:
— Ты сегодня останешься дома?
Станя ужинал. С трудом проглотив кусок, он уперся локтями в стол и сказал:
— А куда я должен идти?
— К Миладе… — ответила Власта самым естественным тоном и положила на свою тарелку два ломтика ветчины и половину крутого яйца.
Станя, тщательно пережевывая, как она учила его в детстве, резанул:
— Нет, я никуда не пойду! Останусь дома!
— Уж не поссорились ли? — вмешался отец.
Станя доел все и взял себе еще ветчины.
— Да так… немного, — ответил он неопределенно.
— Из-за того? — поинтересовалась Власта.
— Гм…
Пудил наблюдал за ней. Он, как обычно, не знал, что происходит в доме, но, уже свыкнувшись с тем, что находится вне игры, сам того не заметив, безропотно отдал пальму первенства жене. Так уж повелось с первых дней их супружеской жизни. Иногда Пудил объяснял это профессиональной болезнью: Власта руководит и командует в школе, карает и награждает своих учеников и не удивительно, что подобные проявления она привнесла в их семейную жизнь. Пудил привык, как привыкают — он слыхал — и к темнице, и к виселице.
— Ты показал ей письмо? — спросила мать.
Станя кивнул.
— Чепуха какая-то… — Пудилова взяла свой бокал и отхлебнула пива. — Ведь ты же, несомненно, не веришь этому.
— Милада и не пыталась меня разубеждать, — сказал Станя жестко.
— Как бы она, бедняжка, могла это сделать? — усмехнулась Власта.
— Этого я не знаю… — Станя вдруг поднялся, вылез из-за стола, отодвинул вилку и нож и, вытерев рот рукой, ушел к себе в комнату.
— Что там у них стряслось? — поинтересовался отец.
— Не знаю… кто-то написал Стане, будто Милада от него погуливает! — выдавила наконец Власта, решив, что нет причины, по которой отец не должен знать о письме.
— Фью-ю-ю!.. — присвистнул Пудил и положил себе на тарелку остатки ветчины, кусок маринованного огурца и яйцо. — Не думаю, что Милада такая дрянь! Нет, этого я не думаю! — рассуждал он вслух. Он разрезал яйцо, и оно, соскользнув с тарелки на скатерть, оставило на ней желток. — Черт!.. — выругался Пудил свирепо.
— Никогда, до самой смерти, не научу тебя есть прилично! — заметила его супруга. Он собрал желтое крошево — это ежедневное торжественное восседание за семейным столом стояло у него поперек горла — и заявил:
— Когда я буду лежать в крематории и пялиться изнутри на крышку своего гроба, то непременно услышу, как ты шипишь: «Ради всего святого, поправь галстук!» А?
Власта знала эти его обычные шутки.
Сколько дней Станя не ездит к Миладе? Десять? Четырнадцать? И Милада тоже у них не появляется.
Станя теперь целыми днями корпел над дипломом, но к пяти часам не выдерживал, спускался вниз и то помогал отцу в гараже, то вертелся в кухне, готовя вместе с матерью ужин. Иногда вместо нее он исправлял ребячьи тетради по арифметике и очень забавлялся. О Миладе с тех пор не было сказано ни слова. Стане ее, конечно, недоставало, но оскорбленное самолюбие мешало бросить все и ехать к ней. Ему и в голову не приходило, что кирпичи в холодную стену вражды между ним и его любовью кладет кто-то третий…