Йозеф Каплирж действительно сидел на своем обычном месте за рабочим столом, над которым висела картина в облупившейся раме. Рукой не слишком талантливого художника была изображена южночешская деревенька: несколько вытянутых в длину строений с полукруглыми воротами для конных и небольшой калиткой для пеших. Картину эту Каплирж купил много лет назад на выставке в Индржиховом Градце, ибо это была его родная деревня. Стоила картина дешево. Родные деревеньки, мелькнуло у него сейчас в голове, — понятие, уходящее в прошлое. Теперь дети родятся в районных центрах, рожениц привозят туда со всей округи — бог их там разберет! Ушли времена, когда люди гордились знаменитыми земляками. Никого больше не интересует, кто и где родился. Человек обычно остается в роддоме всего несколько дней, пока не отвалится пупок или не исчезнет младенческая желтушка, а потом — фрр! — больше никогда в жизни не вспомнит тот маленький городок! К чему тогда указывать точное место рождения во всех анкетах и документах? Излишество! Те, кто придут после нас, находясь в вечном плену у времени, наверняка не станут утруждать себя этим.
Возможно, Йозеф Каплирж был бы более снисходительным к родному городу или деревне своего сына или дочери. Но судьба распорядилась так, чтобы четырнадцатая страница его удостоверения личности осталась незаполненной. Тонка не могла иметь детей. Пока они были молоды, у них не хватило смелости взять на воспитание чужого ребенка. Потом привыкли, что семья лишь они двое, и со временем перестали считать это одиночеством. Когда Каплирж женился, за его спиной было уже восемь семестров Академии художеств. Последних государственных экзаменов он, однако, не сдал, утверждая — в тех случаях, если приходилось объяснять причину, — что бросил Академию только потому, что его мать и два младших брата после смерти отца оказались в бедственном положении. Это было полуправдой. Вторая половина правды заключалась в явном отсутствии у него таланта, что, естественно, не было секретом для его учителей в Академии. Каплирж пошел преподавать в школу. В педагогах тогда нуждались, был он старателен, добросовестен, и директора школ — а он пересидел многих — с ним не знали горя. Но Йозеф Каплирж втайне мечтал о том, чтобы его не просто дружески хлопали по спине, встретив утром и увидав в коридоре новую стенгазету, над которой он тайком корпел в своем кабинете. Он жаждал общественного признания. Каплирж решительно не стремился попасть в местные знаменитости, он мечтал возвыситься прежде всего в своих глазах. Он мечтал ощутить сладость воздаваемой ему хвалы и смаковать ее долго-долго, чтобы отбить горький привкус своего фиаско в Академии. Но Каплиржа постоянно преследовали неудачи. Рядом с ним в учительском коллективе постоянно появлялся кто-то, кто был изобретательней, или кому больше везло, или человек, имеющий влиятельных знакомых. Их отмечали, их награждали. Каплирж же казался себе вечным запасным вратарем на случай, если основной выйдет из игры. Его бывшие коллеги стали уже директорами или по крайней мере заместителями, иные работали в роно либо получили звание «Образцового», а позже «Заслуженного учителя». Иногда ему казалось, что некто, кто многим сильнее его, спрятался в тени и появляется, как только ему, Каплиржу, выпадает шанс… Жажда успеха приняла уродливую форму, выросла до неимоверных размеров, хотя Каплирж умело это скрывал. Уже прошел его пятидесятилетний юбилей, и перевалило на шестой десяток. Ему пятьдесят три! Сколько у него осталось времени, чтобы уничтожить химеру и осуществить наконец свою мечту?! Годы, месяцы?.. Стоит ли ждать той минуты, того мгновенья, когда счастье, наконец повернувшись к нему лицом, ласково улыбнется? Или есть другие пути, о которых он не подозревает и напрасно теряет время на рождественские поздравления тем трем десяткам влиятельных особ, чьи визитные карточки столь заботливо хранятся в его коллекции? По партийной линии тоже никакого продвижения. Все знают, что Каплирж аккуратен и старателен, его избирали техническим секретарем, членом парткома. Что было, то было. Но не более.
Тонка робко поскреблась в дверь и позвала ужинать. Они ели в полной тишине. Слышались лишь легкий звон бокала да тот особенный звук, когда нож скользит по тарелке.
— Не чавкай! — накинулся Йозеф Каплирж на жену.
Тонка никогда не знала за собой этого грешка, но стала есть осторожней, боялась долго жевать и глотала куски целиком, запивая их минеральной водой. До сих пор ее манеры не вызывали у него раздражения. Наконец он отложил вилку и нож и, отодвинув тарелку, направился к своему столу. Тонка, приотворив двери, осмелилась сказать ему, что идет спать, и пожелала доброй ночи. Он что-то недовольно буркнул, но не обернулся, продолжая сидеть, подперев руками голову, освещенный снопом яркого света.