— Мы разошлись еще до аварии. И тебе это известно, мама!
— Неужели ты считаешь, что из-за одной ссоры?..
— Это не ссора, мама!
— Тем не менее, Ирена, ты должна поехать!
С того момента когда Мирек пренебрег обязательными для всех водителей правилами преимущества, уже прошла неделя. Мать не прекращала одних и тех же разговоров. «Должна, обязана, что скажут люди?» К ним приезжали родители Мирека, печальные, преисполненные опасениями за жизнь сына. Ирена успела скрыться в задней комнате. Но и через закрытые двери она услыхала достаточно, чтобы иметь представление о его состоянии. Состояние Мирека было, несомненно, тяжелое, переломы — сложные. Но все это не могло искупить измены. Ночь, проведенная в за́мке, была, безусловно, не первая. И вполне вероятно — не последняя.
Потому-то Ирена упорно отказывалась навестить Мирека. Пока с ней не поговорил отец. Он нашел Ирену в своей мастерской, где та готовила колышки для субботней пионерской игры. Ирена обещала Иване, что наметит маршрут, поставит на контрольные пункты старших ребят, а сама с группой хронометристов и несколькими родителями-энтузиастами будет стоять на финише. Заметив, как неловко дочь обтачивает острие колышка, отец отодвинул ее от верстака и взялся за рубанок. Теперь она уже во все глаза смотрела на его ловкие руки. Палки сразу превратились в колышки, словно выточенные на токарном станке.
— Поезжай к Миреку, — сказал вдруг отец, не прерывая работы.
В мастерской пахло свежераспиленными сосновыми досками. В детстве Ирена часто сидела здесь и ждала, пока отец выключит электрическую пилу и она сможет выбрать из опилок чурбачки и тонкие дощечки и соорудить из них кроватку, столик, шкаф — целое приданое для своей куклы.
Ирена хотела возразить, но отец назидательно поднял рашпиль, которым обрабатывал колышек.
— Человек и животному поможет подняться, если оно упадет. Не бери грех на душу: могла помочь, но не помогла. Хотя, как ты заявила маме, он тебе и чужой человек.
Ирена скрепя сердце согласилась. В воскресенье пополудни за ней заехали на машине родители Мирека. Одно место на заднем сиденье было свободно. Рядом лежали букет гвоздики в шуршащей бумаге, пирожные со взбитыми сливками и какие-то книжки.
Отец Мирека перед каждым перекрестком убирал газ и сбавлял скорость. Язык его жены работал без устали, словно циркулярная пила. Через минуту Ирена уже не пыталась уловить ход ее мыслей.
В больнице они встретились с Камилом и еще тремя ребятами из ансамбля. Разувшись, в одних носках, они стояли возле двери двести одиннадцатой палаты и смущенно поздоровались, пожав по очереди руки вновь прибывшим.
В светлой комнате стояла одна койка.
На ней лежал Мирек.
Мучительная сцена поцелуев. Ребята один за другим пожали ему ту руку, что была без гипса, и деликатно выстроились рядком вдоль стены. Сесть было некуда. Мать придвинула к изножию постели единственный имеющийся в палате стул. И опять слова, опять слова…
Ирена стояла, прижавшись спиной к двери, и смотрела на больного.
Войдя, она лишь бросила ему издали: «Привет!»
Узнать Мирека было трудно, голова плотно забинтована, широкая повязка перекрывает глаз, левая рука и нога — в гипсе. Откуда же он ехал? Считается — рабочая травма. Но ведь он мог ехать на служебной машине и к той девице из замка.
— Ну, мы пошли! — стал прощаться Камил, и ребята опять по очереди пожали товарищу здоровую руку. При родителях и при Ирене говорить с ним было решительно не о чем. Ребята простились с ними тоже. Когда они уже были в коридоре, мать Мирека вдруг вспомнила, что собиралась купить лимонада. Схватив полотняную сумку, она выскочила из палаты, отец — за ней.
Ирена и Мирек остались наедине. И почему она не догадалась сказать, что сама пойдет за водой! Спину холодили больничные двери. Ирена старалась не отводить глаз под его взглядом.
Она молчала, молчал и он, не зная, что сказать.
— Когда меня сюда привезли, — начал он задыхаясь, — я все время думал о тебе, придешь ли…
Мирек знал, что он лжет и если в его словах есть доля правды, то незначительная. Признаться честно, он боялся Ирены. Стыдился и боялся. Когда он очнулся от наркоза и понял, что будет жить, несмотря на адские боли, его вдруг охватило властное желание снова почувствовать рядом с собой тот огонь, ту страсть, однажды ночью названную им: «Надя!» Он жаждал обладать ею, доказать самому себе, что, несмотря ни на что, жизнь прекрасна. Об Ирене он вспомнил намного позже.
Мирек оглянулся на дверь.
— Что они говорят? — прошептал он. — Я не останусь калекой?